Чтение онлайн

В них писалось о "потемкинских деревнях " советской власти, задавался, в различных вариациях, один и тот же вопрос: "Где вы найдете во всей стране такой колхоз? Если бы у нас было хоть несколько десятков таких хозяйств, страна не знала бы перебоев в снабжении сельскохозяйственной продукцией, не было бы очередей в магазинах". Некоторые жители городов недоумевали: "Если колхозникам так здорово живется, зачем они приезжают в город, простаивают в очередях, чтобы купить буханку хлеба?"

Люди, отправлявшие подобные письма из Читы и области, наверное, полагали, что, проживая в Забайкалье, в местах, отведенных для ссыльнопоселенцев, они уже ничем не рискуют, что терять им, "кроме своих цепей", нечего. Фатальное заблуждение! Им предстояло убедиться в том, что есть нечто и похуже в арсенале советской пенитенциарной системы, нежели ссылка в отдаленные места. А о том, чтобы они в этом убедились, заботилась тайная цензура МГБ. Правда, та самая правда, которой некогда меня просил следовать секретарь Дрогобычского горкома партии товарищ Козлов, — там, как и в любом другом уголке необъятной страны подавлялась в зародыше, выжигалась каленым железом, расстреливалась из пулеметов. Знаете ли вы об этом, господа западные коммунисты, социалисты, "зеленые" и прочие?

Да, несмотря на суровые климатические условия, Забайкалье еще не было "седьмым кругом ада" гениального Данте. Думается, дальнейшее мое повествование убедит в этом даже отчаянных скептиков.

Так как колхозники не желали трудиться в колхозах, во время уборочных или посевных кампаний им в помощь направлялись тысячи горожан — учащихся и учителей, служащих и рабочих. Существенную помощь земледельцам они, разумеется, оказать не могли. Зато своими глазами видели "расцвет колхозного строя" и возвращались домой с резко антисоветскими настроениями, которые и выплескивали в своих письмах. Что ж, у нас в "ПК" их письма рассматривались как "клеветнические измышления на советский строй", авторов "разрабатывали оперативно", после чего чекисты их хватали, сажали в тюрьмы или лагеря "на перевоспитание". Многие оттуда уже не возвращались.

Среди общего потока писем попадались и такие, которые я бы назвал поучительными. Гражданам свободного Запада трудно понять, почему советские люди постоянно заполняют разнообразные анкеты, строчат автобиографии, просят характеристики. Эти документы обязательно надо заполнять, предъявлять при поступлении на работу, на учебу, при получении паспорта, в случае выезда в туристическую поездку за границу, даже в "братскую" социалистическую страну… Граждане СССР привыкли к подобной практике и, не задумываясь, заполняют и заполняют требуемые бумаги. Нередко случается так, что со временем они уже начинают считать нецелесообразным все о себе сообщать, кое что забывают, кое что пытаются утаить. Делается это, понятно, без всякого злого умысла, "просто так". "Бдительное око" поддерживает постоянную, неослабевающую связь с отделами кадров всех без исключения предприятий, учреждений, вузов, колхозов, совхозов страны. Не будет ошибкой утверждение, что работники отделов кадров, все до единого, являются одновременно и сотрудниками МГБ — КГБ, причем вовсе не секретными, а самыми что ни на есть "штатными", поэтому они охотно, по долгу службы или же по "призванию", поставляют органам всю необходимую им информацию. А органы внимательно следят за правильностью ответов в анкетах, сравнивают разные анкеты одного и того же лица, заполненные в разное время, выискивают несоответствия, после чего "виновнику" приходится объяснять, почему он дает лживые сведения о себе.

Однажды попалось мне любопытное письмо, касающееся анкетных данных. Автор советовал своему другу всегда иметь у себя дома несколько экземпляров автобиографии, разумеется, идентичных. Только так, писал он, можно избежать всяких расхождений в этих документах, а, стало быть, и неприятностей с властями.

Случались в нашей работе и сюрпризы. В списках "ПК" числился гражданин Иванов (фамилию позабыл, поэтому называю его условно). Он был под постоянным наблюдением оперативных работников или тайных агентов Пятого отдела. За ним ходили по пятам. Как-то оперативников заинтересовал неожиданный приезд к Иванову неизвестного лица, по-видимому издалека. Подозрения усилились, когда выяснилось, что гость проживал в доме без всякой прописки (что строго запрещалось советскими законами). Вечером, под предлогом проверки документов, явилась милиция, которая и задержала Иванова за проживание без прописки. В ходе следствия оказалось, что Иванов совершил крупную растрату и сбежал с прежнего места жительства. Кстати, у него изъяли целый чемодан денег. Конечно, это случайность, ведь уголовными преступлениями МГБ не занималось. Но случайность показательная: бдительность МГБ — выше всяких человеческих возможностей.

Бывало и такое: жители СССР, будучи напуганы произволом и догадываясь инстинктивно о наличии письменной цензуры, стремились всяческими ухищрениями ее обойти, обвести вокруг пальца. С этой целью они пускались в эксперименты. Некоторые, например, считали, что достаточно бросить письмо в почтовый ящик другого города, другой области, лучше всего в Москве — лично, если случится там быть, или через кого-то из знакомых, отправляющихся в столицу. Откуда им, беднягам, было знать, что органами госбезопасности и такие случаи предусмотрены?! Тщательно, строже, чем обычно, "обрабатывались" именно такие "документы". Их вылавливала группа "Списки" соответствующего города и, если в них содержалось хоть что-нибудь, представлявшее интерес для чекистов, возвращала по месту жительства автора, но возвращала уже с соответствующей сопроводи-ловкой (препроводиловкой), в которой указывалось, что "документ" направляется для "оперативного использования". Возвращалось такое письмо по вполне понятной причине, ибо подразумевалось, что в городе, где проживает и трудится его автор, он может и должен стать объектом пристального "наблюдения" и соответствующей "разработки".

Были и такие, которые писали анонимные письма или письма с вымышленными адресами отправителей, полагая, что таким путем все следы будут заметены для цензоров, а получатель по почерку, по содержанию письма догадается, от кого оно. Напрасный труд! Таким хитрецам не было известно, что группа "Списки" изучала характер и особенности каждого почерка письма от человека, числившегося у них в списках. И если это было письмо от такого зарегистрированного человека, то вероятность его доставки адресату сводилась к нулю. Из нижеприведенного примера читатель сможет убедиться, что эта система проверки писем продолжает действовать и ныне.

Владимир Гусаров в своей книге "Мой папа убил Михоэлса" (отец Гусарова был в то время первым секретарем ЦК компартии Белоруссии) на странице 327 пишет о своих неудачных попытках обмануть "ПК" (не знаю, как оно сейчас называете" …Но до тех пор, пока им в руки не попала "Докладная записка", меня не трогали. Чекист Скобелев лепетал какую-то чушь, дескать, сам не знает, откуда она у них взялась, но я-то знал, я послал ее письмом Эрнсту Махновецкому (обратный адрес я давно уже "лепил от фонаря", и корреспонденцию свою, как правило, старался отправлять не из Москвы, но все эти маленькие хитрости не спасли). Махновецкий послания не получил, оно получилось на столе у Скобелева".

Впрочем, о том, как цензура вылавливала крамолу, мы еще поговорим. Здесь же хочется отметить, что партии, а, стало быть, и органам не нужны были мыслящие личности, способные, по Демокриту и Марксу, "все подвергать сомнению". Сомнение, как известно, приводит к анализу, а поверхностный даже анализ советского образа жизни неизбежно приводил к неверию в его жизнеспособность и, в потенции, мог привести к открытому выступлению против партии. Вот почему партия всеми силами стремилась воспитывать народ в духе бараньей покорности, телячьего повиновения. Любая мысль, противоречившая "учению" вождей, привлекала к себе внимание органов.

О том, что людям, независимо от чина и ранга, свойственен такой невинный порок, как любопытство, хорошо известно всем. Так вот, любопытством грешили и работники "ПК". Уж кому-кому, но им для удовлетворения этой страстишки были созданы все условия.

Уже упоминалось, что группа "Списки" просматривала все письма. Однако в обязанности ее работников вовсе не входила их читка. Напротив, им даже строго запрещалось этим заниматься. Читка считалась прерогативой других лиц, а именно цензоров. Но как было им, обыкновенным смертным, удержаться от соблазна? Особенно если на конверте стояла фамилия друга или врага? Как было не задержать, не вскрыть затем, от всех незаметно, и не пробежать глазами любопытное посланьице, из которого можно было почерпнуть столько интересных сведений? Им тоже хотелось узнать сокровенные мысли, намерения своих подруг, соседей, знакомых, ведь иного пути для этого не было! А узнав, разве не чувствуешь свое превосходство над "простыми смертными", свое чуть ли не божественное всесилие?

Я не берусь утверждать, что почерпнутые из писем сведения не использовались ими во зло авторам. Скорее даже наоборот: несомненно использовались. Правда, при этом приходилось соблюдать величайшую осторожность, чтобы "жертвы" не догадались об источнике осведомленности новоявленных "всезнаек", ибо это грозило крупнейшими неприятностями. Вы скажете, что такие поступки аморальны? Позвольте, чем они аморальнее работы тайных цензоров, всего огромного аппарата МГБ — КГБ, призванного заниматься исключительно выявлением образа мыслей советских граждан и суровым наказанием инакомыслящих? То, что дозволено в государственном масштабе, несомненно, становится и прерогативой отдельной подловатой личности, поэтому бороться, искоренять надо прежде всего не маленький порок данной личности, а огромное, вселенское преступление института, наделившего хилую личность правом свершать беззаконие.

Сейчас скажу несколько слов о самом себе. У меня тоже были друзья, родственники, с которыми я переписывался, причем довольно активно. Всю корреспонденцию я получал на "до востребования". Это объяснялось тем, что мы с женой много работали, квартира наша была заперта, отчего письма некому было получать. Надо учесть, что в те времена далеко не все дома были снабжены почтовыми ящиками, как сегодня. Там же, где ящики имелись, "работало" хулиганье: вытаскивали письма или поджигали их.

Так вот, мы не являлись исключением из общего правила. И наши письма подлежали проверке, и нам не шибко доверяла советская власть и ее органы. Я помню случаи, когда во время работы или до ее начала кто-нибудь из группы "Списки" (иногда даже собственная жена сотрудника цензуры, работавшая в группе), так сказать, по дружбе приносил цензору его личное послание. И со мной такое бывало, ведь и моя супруга одно время трудилась в той группе. Конечно, официально этого ни в коем случае делать не разрешалось, но где ж это жизнь умещается в официально ей отведенные рамки! Что ж, приходилось играть с органами в прятки. Я вскрывал свое собственное письмо, делал вид, что внимательно знакомлюсь с его содержанием, после чего опять возвращал в группу "Списки" для отправки по адресу. Если бы я этого не делал, в почтовом отделе "До востребования" заметили бы, что в мой адрес уже не поступают почтовые отправления, чем были бы нарушены святые правила конспирации, во-первых, и железные законы органов, во-вторых.