Чтение онлайн

Через день-два, когда я получал на почте уже знакомое мне письмо, я прежде всего изображал радость. Затем, на виду у девушки, сидевшей в окошке, смотрел, от кого оно, после чего отходил в сторону и делал вид, что читаю его. Я обязан был поступать так, как в аналогичных случаях поступают все нормальные люди.

Наш рабочий день был строго регламентирован. В течение пятидесяти минут мы усиленно занимались перлюстрацией. В это время все мысли, чувства, действия, описанные в письмах, подвергались цензорскому анализу. Затем следовал десятиминутный перерыв, во время которого можно было покурить, перекусить, немного размяться, послушать политинформацию, почитать газету. Однако из конспиративных соображений строжайше запрещалось выходить на улицу. После перерыва вновь воцарялась в нашем зале глубокая тишина, столь необходимая при выполнении такой тонкой, такой нужной и важной работы, как перлюстрация чужих писем. И так — в течение всего восьмичасового рабочего дня.

А что, мы тоже были совслужшцими, и на нас распространялись передовые, гуманнейшие советские законы об охране труда!

Она была создана в нашем отделении в 1948 году. Необходимость ее создания диктовалась следующими соображениями: к: концу сорок восьмого (помнится, дело было в сентябре, после моего возвращения из отпуска) в Читинскую область начали прибывать крупные партии ссыльнопоселенцев из Западной Украины. В один из первых же дней после того, как я приступил к работе, меня пригласил к себе тогдашний начальник отдела "В" подполковник Макаров. Одновременно был вызван и начальник отделения "ПК", знакомый уже читателю Новицкий. В присутствии моего непосредственного шефа подполковник сообщил мне о моем новом назначении. Он сказал буквально следующее:

— В связи с прибытием в нашу область большого количества спецпереселенцев из западных областей Украины возникла необходимость создания новой специальной группы, на которую будет возложена политическая проверка их писем…

Учитывая мой опыт работы и, как он выразился, "мою политическую зрелость" (не очень лестный комплиментик, не правда ли?), а также тот отрадный факт, что я знаю не только украинский язык, но и особенности его западного диалекта, — так вот, учитывая все это, руководство отдела "В", по согласованию с начальником "ПК", решило поручить мне чрезвычайно важную и ответственную работу — возложить на меня обязанности руководителя вновь создаваемой "украинской группы". При этом подполковник Макаров не забыл упомянуть, что он лично доволен моей увлеченностью, моей преданностью порученному делу. В знак признания моих заслуг, а также признательности за рвение мне уже назначена денежная премия, а также присвоено офицерское звание. Под конец беседы Макаров выразил надежду и уверенность, что я с честью справлюсь на новом участке деятельности.

Вскоре я узнал, что в Забайкалье, без всякого следствия и суда, были насильно переселены десятки, а может, и сотни тысяч жителей западных областей Украины. Очередная массовая депортация в цепи множества других, осуществленных за годы "благословенной" советской власти!

Как выяснилось, к нам в основном попали жители Тернопольской области — крестьяне и горожане. Их подвергли так называемой административной высылке. Это означало, что никакой конкретной вины за ними не числилось, но советская власть им не доверяла, а одного этого в те годы было предостаточно, чтобы неугодные, независимо от их национальности, вероисповедания, классовой принадлежности и т. д., а также от численности (хоть десять миллионов!), были подняты с насиженных мест и под конвоем транспортированы за десять тысяч километров от родных мест. Мы, работники органов, знали еще кое-что: массовая высылка преследовала еще одну немаловажную цель — напугать строптивых крестьян и горожан, не понимавших своего собственного счастья, заставить их прекратить всякое сопротивление политике ускоренной коллективизации сельского хозяйства в захваченных областях, прекратить всякую поддержку так называемым бандеровцам, то есть борцам украинского национально-освободительного движения. Еще при моем назначении начальник отдела "В" подполковник Макаров подчеркнул, что "политической проверке" должны быть подвергнуты все сто процентов писем отправителей.

Заделавшись начальником, я немедленно занялся укомплектованием группы. По моей просьбе в отделение "ПК" было переведено несколько цензоров из других отделений, владевших украинским языком. Ведь речь шла о проверке не одной сотни писем в день! После подбора соответствующих кадров в украинской группе оказалось двенадцать человек. Спустя месяц определился точно и объем нашей работы. Цифра "несколько сот", оптимистически предполагаемая мною вначале, оказалась страшно заниженной. Две с половиной тысячи и более! Вот истинное количество писем, с которыми нам приходилось ежедневно "работать"!

Перед вступлением на новый пост мой непосредственный начальник Новицкий счел нужным провести со мной дополнительный инструктаж. Беседа в основном касалась вопросов хранения совершенно секретных документов. Новицкий ознакомил меня с секретной инструкцией, касавшейся данного вопроса, и предупредил о необходимости ее неукоснительного выполнения. Отныне после окончания работы я был обязан собрать все оставшиеся непроверенными письма и закрыть их в ящике стола, а ящик опечатать своей именной печатью. Все бумаги и письма, находившиеся на моем столе, считались секретными, даже если на них и не было грифа "Секретно" или "Совершенно секретно". В столе у меня хранился ряд совершенно секретных документов, среди которых были списки и "наблюдательные дела" спецпереселенцев, за перепиской которых наша группа вела особое наблюдение. Это было вызвано тем, что оперативные работники областного управления МГБ не знали украинского языка. Во избежание лишней волокиты до поры, до времени нам и поручили вести наблюдение за перепиской тех людей, враждебно настроенных против советской власти. По истечении определенного времени "наблюдательные дела", с соответствующими препроводилками, переводами текстов и т. д., передавались в областное управление МГБ, где уже решалась дальнейшая судьба "подозрительных" субъектов.

Кроме того, в моем столе хранились чистые бланки совершенно секретных "меморандумов" (о них пойдет речь ниже), которые я также был обязан направлять в управление МГБ, а также разнообразная деловая переписка с родственными отделениями нашего министерства, "задержанные" цензорами письма, их переводы на русский язык и другие материалы, конечно же, тоже невероятно секретные.

Уж на что другое, но на отсутствие секретности нам жаловаться не приходилось!

Для меня, как и для всех других оперативных работников, была заказана специальная металлическая печать, которая на восковой лепешке вытискивала мою фамилию и инициалы. Вскользь уже было упомянуто, что в помещение "ПК" посторонние никоим образом проникнуть не могли, поэтому вся процедура с опечатыванием столов и сейфов выглядела исключительно как мера предосторожности против своих же товарищей, людей, с которыми вместе приходилось работать. Поистине в органах отцу родному не доверяли! Бдительность (читай — недоверие, подозрительность) была настоящим "пунктиком" чекистов, прекрасно информированных о ненависти народа к нам и принимавших поэтому не только все необходимые меры предосторожности, но и абсолютно абсурдные, я бы сказал даже, истеричные. Впрочем, не было ли и тут коварного расчета? Ведь сея недоверие друг к другу среди своих работников, высшие мастера интриг и козней в МГБ тем самым лишний раз страховали себя от всяких неожиданностей, по принципу: "Лучше переборщить, речь ведь идет не о фунте изюма, а о такой материи, как власть. Упустишь ее, — больше не поймаешь!" Секретность доходила до того, что даже рядом сидящий товарищ не смел знать, чем ты занимаешься.

Конечно, имея постоянно дело с письмами людей, сосланных за какую-то действительную (так я думал тогда) вину в дальние края, я не мог не призадуматься над тем, кто же они такие и чем насолили родной партии, родному государству. Мне было известно, что все они сосланы на вечное поселение на основе проскрипционных "списков" МГБ. Их считали социально опасным элементом (каких только ярлыков не было в те смутные времена! Впрочем, их предостаточно и во дни нонешние), то есть людьми, не проявлявшими должной лояльности к властям. На этом основании их лишили всех политических и гражданских прав и взяли под строжайший надзор. Им было категорически запрещено возвращаться в родные края, откуда они были высланы, им не давали разрешения даже на право выезда за пределы поселка, определенного для них в качестве постоянного места жительства. Разумеется, не пользовались они правом избирать, быть избранными, занимать ответственные должности. Тяжкая физическая работа — добывание в шахтах столь нужного стране угля — вот каков был их удел. И приходилось благодарить Господа, если вместо копей милостивое начальство определяло тебя на "легкую" работу — валить лес в леспромхозах.

Вспоминаются их первые письма. Все, как один, с болью, с негодованием описывали ужасную картину переселения. В те годы была принята практика выселения целыми семьями, нередко даже деревнями. Взрослых, стариков, детей погружали в "теплушки", товарные вагоны, независимо от времени года, и под усиленной охраной доставляли к месту поселения. Работа, как я уже говорил, поручалась им самая тяжелая, неблагодарная — в шахтах, рудниках, на лесоповале. Особенно ужасные условия существовали на шахтах "Кадила" и "Черновские копи".

Жизнь переселенцев на новых местах представляла собой нечто невообразимое для благополучных граждан свободного мира. Их селили в землянках, бараках, хибарах, сараях. Мороз в тех краях доходит до 50° по Цельсию, а отапливать "жилые" помещения нечем. Самое страшное заключалось в том, что почти все переселенцы абсолютно не были подготовлены к тамошним условиям, ведь им не говорили, куда их везут и что необходимо прихватить с собой. Поэтому чаще всего они и не брали теплых вещей, продовольствия. Собственно говоря, такова и была "политика" властей: держать "врагов" в неведении, пускай дохнут, как тараканы, чем меньше их останется в живых, тем меньше с ними будет хлопот! И, представьте, мечта идиотов сбывалась. От тяжкого физического труда, голода, истощения, болезней люди мерли, как мухи. Подавленные, раздавленные обрушившимися на них несчастьями, потеряв всякую надежду на какое-либо просветление их судьбы, многие приходили в отчаяние и кончали жизнь самоубийством. По примерным подсчетам, за пять лет (1948–1953) в одной только Читинской области погибло не менее тридцати тысяч спецпереселенцев из Западной Украины. Только чего стоят подсчеты, не основанные на точной документации!? Не исключено, что число погибших было в три или пять раз выше. Это великая тайна органов, а они, будьте уверены, вовсе не заинтересованы сделать ее достоянием широкой общественности.

Конечно же, среди ссыльных имелось определенное количество настоящих, лютых врагов советской власти (может ли у такой власти не быть лютых врагов?). Но подавляющее большинство из них были обыкновенными простыми людьми, ничем перед родиной не провинившимися, и если со временем они становились-таки отчаянными врагами КПСС и социализма, то, поверьте, не без активнейшего содействия этой самой партии убийц и ее цепных псов — чекистов, делавших все возможное и невозможное, чтобы завоевать ненависть народа.