Чтение онлайн

Эванс пропагандировал индивидуалистический утопизм, который перекликался с республиканизмом Джефферсона и ремесленников. В первые годы своего существования движение Эванса иногда сотрудничало с британскими чартистами и радикальными американскими утопистами (его брат Фредерик стал видным шейкером), но в конечном итоге его программа была обращена к американским стремлениям к демократическому капитализму. Используя броский лозунг «Проголосуй за ферму», Национальная ассоциация реформ Эванса получила широкую известность, в основном благодаря газете Грили «Нью-Йорк Трибьюн», которая сочувственно отнеслась ко многим предлагаемым реформам. Хотя сам Эванс умер в 1856 году, его видение свободных усадеб продолжало жить. В 1848 году умеренную версию этой идеи одобрила организация «Свободные труженики», а в 1862 году её реализовала новая Республиканская партия (лишённая правила неотчуждения и других элементов социальной инженерии). Чем популярнее становилась идея, тем менее тесной оставалась её связь с рабочим движением. Хоумстединг, который казался таким радикальным, когда Эванс впервые предложил его, оказался созвучен чаяниям простых американцев, городских и сельских, среднего и рабочего класса, коренных жителей и иммигрантов. [1290]

Партии рабочих исчезли так же быстро, как и появились. Упадок рабочих партий и различных связанных с ними радикальных движений отразил изменение настроений среди ремесленников. Большинство ремесленников удивительно быстро приспособились к новому индустриальному порядку, и как только они это сделали, он перестал казаться угрожающим. В XIX веке квалифицированные механики, подгонявшие изделия под калибры, могли изготавливать взаимозаменяемые детали с такими же точными допусками, как и станки, и поэтому механики сохранили важную роль даже в массовом производстве. [1291] Опыт подмастерья-механика часто позволял ему стать если не совладельцем, то заводским мастером. Другой подмастерье мог предпочесть переехать на запад, в маленький городок, куда ещё не проникла индустриализация и где он мог бы продолжать заниматься своим ремеслом. Удача особенно благоволила работникам строительных профессий. Расширение городов создавало бесконечное множество рабочих мест для плотников, каменщиков, каменщиков и представителей смежных ремесел. Такие новшества, как «воздушный шар» (названный так из-за своей легкости) и сборные двери, способствовали быстрому и дешевому строительству жилья, но многие строительные ремесла, такие как штукатурка и кораблестроение, не пострадали от индустриализации. Другие ремесленные навыки также оставались сильными на протяжении многих поколений, например, ремесла мясника и часовщика. Между тем промышленная революция породила множество новых квалифицированных профессий, включая водопроводчика, машиниста, телеграфиста и машиниста локомотива.

Относительно небольшие масштабы антебеллумского производства часто позволяли мастерам-механикам стать владельцами мануфактуры, возможно, объединив капитал с другими. (Этим путем иногда шли и владельцы розничных магазинов, и ремесленники). Только на самых крупных предприятиях управление производством было отделено от владения; на более типичных фабриках управляли те же люди, которые ими владели. Ранняя промышленная революция в Соединенных Штатах предоставила такую возможность для социальной мобильности и тем самым размыла границы между капиталистическим и рабочим классами. В конечном итоге промышленная революция не была просто навязана враждебному, угрюмому классу механизаторов; в значительной степени она была создана ими самими, благодаря их изобретениям, инновациям и изобретательности. Человеческие ресурсы американского рабочего класса оказались даже более важными для развития ранней промышленной революции, чем материальные ресурсы богатого континента. Универсальный квалифицированный ремесленник сыграл ключевую роль в экономическом развитии Америки. [1292]

В промышленности ученичество не работало так хорошо, как в старой ремесленной системе, хотя в некоторых строительных профессиях сохранилось модифицированное ученичество. Чтобы заменить ученичество в устаревших ремеслах, подмастерья стремились отдать своих детей в государственные школы, где они могли получить образование, подходящее для канцелярских профессий, которых становилось все больше в индустриальном и урбанизированном обществе. В следующем поколении дети американских ремесленников часто становились представителями среднего класса, в то время как иммигранты, которые были крестьянами в Старом Свете, пополняли ряды нового промышленного пролетариата. [1293] Там, где государственных школ ещё не существовало, организации рабочего класса Севера проводили кампании за их создание. Как и все политические фракции того времени, рабочие имели свои газеты, и они поддерживали бесплатное государственное образование, часто перепечатывая заявления реформаторов среднего класса, таких как Уильям Эллери Ченнинг и Хорас Манн. Как заявила в 1835 году газета «New York Working Man’s Advocate», «человек, который притворяется, что невежественный и порочный народ может долго оставаться свободным, — дурак или плут». [1294] Помимо родительской заботы о благополучии своих детей, у рабочих был ещё один мотив для поддержки государственных школ: Если дети ходили в школу, они оставались вне рынка труда, и труд взрослых не должен был конкурировать с трудом низкооплачиваемых детей.

Интерес ремесленников к образованию и самосовершенствованию сохранялся и после окончания школы. Более долговечными, чем политические партии рабочих, были ассоциации механиков с их программами обучения взрослых, библиотеками, лекциями и поощрением прикладных наук. Эти ассоциации представляли собой область сотрудничества между ремесленниками, ставшими работодателями, и теми, кто теперь работал за зарплату. Ремесленники также участвовали в религиозных возрождениях своего времени. Евангелическое движение и Партии рабочих поддерживали практически одни и те же ценности — самостоятельность, ответственность и самоуважение. Движение за «свободные церкви» в районах проживания рабочего класса начало разрушать практику закрепления скамей за семьями, которые владели ими в обмен на деньги, выделенные на строительство церкви, или арендовали их в обмен на ежегодные взносы. Дело воздержания распространилось от религиозных истоков в маленьких городках до городов. Работодатели поддерживали его, поскольку предпочитали трезвую рабочую силу, но наибольшего успеха реформа достигла, когда её возглавили жестко настроенные мужчины из рабочего класса, называемые вашингтонцами. В их движении было и женское отделение — «Вашингтонцы Марты». Борьба с алкоголизмом не была изменой рабочему классу; она помогала смягчить некоторые из худших черт жизни в городе эпохи антисемитизма. [1295]

После исчезновения Партии рабочих некоторые из их бывших сторонников стали вигами, что было логичным выбором с точки зрения позиции этой партии по вопросам тарифной защиты и государственного школьного образования. В 1830-х годах в американских городах во всех частях страны большинство голосов было отдано противникам Джексона, что должно что-то говорить о голосовании рабочего класса. Но в конечном итоге большинство голосов промышленного рабочего класса перешло к демократам. [1296] Это не было связано с особым интересом партии к профсоюзам. Эндрю Джексон, например, никогда не упоминал о них, насколько нам известно, хотя в 1834 году он направил федеральные войска на канал Чесапик и Огайо, чтобы предотвратить забастовку строительных рабочих. [1297] Его генеральный почтмейстер защищал исключение аболиционистских писем из почтовых отправлений, предупреждая, что без такой цензуры английские рабочие радикалы смогут свободно подстрекать американское «трудящееся население» к организации. [1298] Но многое в риторике Демократической партии перекликалось с мировоззрением подмастерьев, особенно твёрдые деньги и противостояние правительственной благосклонности к национальному банку или другим смешанным корпорациям. Неоднозначность джексонианцев в вопросе о тарифах помогла им привлечь рабочих в протекционистские области, такие как железная промышленность Пенсильвании, не оттолкнув при этом всех плантаторов хлопка и табака, приверженных свободной торговле.

Демократическая партия и партия вигов занимали совершенно разные позиции по вопросу о классах. Повторяя банковское вето Джексона, демократы призывали рабочие классы — термин, который они обычно использовали во множественном числе и определяли как фермеров и плантаторов — противостоять махинациям и угнетению непроизводителей. Виги настаивали на том, что классового конфликта не существует, что различные экономические классы, как и части Союза, взаимозависимы, и в любом случае классовая принадлежность изменчива. Риторику классового конфликта они осуждали как демагогическую. [1299] В какой-то степени городские рабочие выбирали политическую партию в зависимости от того, какой анализ классовых отношений им казался убедительным. Там, где индустриализация привела к снижению квалификации и пролетаризации рабочих, а также там, где рабочие чувствовали отчуждение от своих работодателей из-за этнических различий, рабочие голосовали за демократов. Там, где рабочие считали, что система работает и что у них есть возможность улучшить своё положение, они голосовали за вигов.

Успех Демократической партии среди белых наемных работников, к сожалению, в большей степени объясняется тем, что она делала упор на превосходство белых. Демократические политики нашли эффективный способ синтезировать обращение своей партии к двум разрозненным группам — северному рабочему классу и южному классу плантаторов. Они заявляли, что забота о южных рабах отвлекает внимание от бедственного положения северных «наемных рабов», которые, по их мнению, находятся в худшем положении. Ремесленник-радикал Джон Финч объявил «общеизвестным фактом, что негры Юга пользуются большим количеством свободного времени и свободы и живут так же хорошо, как рабочие в северных или восточных производственных районах». Бостонский лидер демократических рабочих Теофилус Фиск призвал «филантропа и христианина выступать за немедленное освобождение белых рабов Севера». Орест Браунсон, один из самых влиятельных интеллектуалов Демократической партии, призвал аболиционистов перенаправить свои усилия: «У вас достаточно работы для всей вашей филантропии к северу от линии Мейсона и Диксона». [1300] Лишь изредка кто-то высказывал, казалось бы, очевидную мысль о том, что сочувствие к эксплуатируемым северным рабочим не исключает сострадания к угнетенным южным рабам; когда Уильям Леггетт попытался это сделать, Демократическая партия закрыла ему рот. Даже Фанни Райт не смогла совместить эти две причины. Как только она начала искать аудиторию для рабочих, она свернула свою антирабовладельческую деятельность, осудила аболиционистов как ханжеских лицемеров и приняла партию Джексона и Ван Бюрена. [1301]

Политическое движение механиков-подмастерьев было белым, мужским, протестантским и квалифицированным, и, конечно, не было застраховано от призывов, основанных на расе, поле и религии. Белые рабочие обычно рассматривали чернокожих рабочих, будь то свободных или порабощенных, как нечестных конкурентов и запрещали им вступать в свои ассоциации. [1302] По отношению к институту рабства белые механики проявляли глубокую амбивалентность. С одной стороны, рабство ассоциировало ручной труд с подневольностью, тем самым унижая белых рабочих. Но наемные работники в свободных штатах, как коренные жители, так и иммигранты, также опасались, что освобожденные рабы могут хлынуть на север, снижая заработную плату и ухудшая условия жизни. Демократическая партия Севера оказалась искусной в манипулировании этими чувствами. [1303] Тем не менее, лояльность промышленных рабочих Севера к Демократической партии никогда не была полностью уверенной (за исключением ирландцев). На протяжении многих лет некоторые рабочие неоднократно переходили с корабля на корабль, чтобы поддержать другие движения, среди них диссиденты-локофоко, хоумстеды, нативизм, «Свободная почва» и, наконец, зарождающаяся Республиканская партия.

Локофоко возникли в рабочем крыле Демократической партии в Нью-Йорке, но они не всегда поддерживали профсоюзное движение, и их не следует путать с Партией рабочих. [1304] Своё название они получили благодаря собранию 29 октября 1835 года в Таммани-холле, штаб-квартире нью-йоркских демократов того времени. Партийные завсегдатаи выдвинули своих кандидатов на предстоящие муниципальные выборы и объявили собрание закрытым; когда недовольные делегаты от рабочих попытались продлить собрание, чтобы оспорить его результаты, организация выключила газовые фонари. Но повстанцы пришли со свечами и недавно изобретенными серными спичками, которые назывались «локофокос» (или «люциферы»). Получив возможность продолжить собрание, они выдвинули своих кандидатов, хотя на последующих выборах победили обычные демократы. К 1837 году «локофокосы» добились от постоянных членов партии достаточных уступок, чтобы вернуться в её ряды, сохранив при этом собственную идентичность. [1305] Хотя критики с сарказмом называли их «локосами» («сумасшедшими» по-испански), «локофокосы» гордились своим названием.

Люси Ларком и Сара Бэгли пошли работать на мельницы Лоуэлла, чтобы помочь своим семьям. Люси — быстро развивающемуся, литературному ребёнку, послушному и трудолюбивому — было всего двенадцать лет, когда в 1836 году она стала «доффером» шпулек. Её овдовевшая мать содержала один из многочисленных пансионов в городе. Десятилетие спустя Люси уехала в Иллинойс, чтобы стать школьной учительницей; в итоге она добилась скромного заработка и большей известности как писательница. В оставленном ею рассказе о годах, проведенных в Лоуэлле, подчеркиваются положительные моменты, хотя в то время она ненавидела тесное помещение, шум и наполненный ворсом воздух и сожалела о времени, потерянном для образования. [1306] (Как и Люси Ларком, моя собственная мать, Люси Уолкер, в возрасте двенадцати лет стала дофером, чтобы помочь семейному бюджету. Она работала на ковровой фабрике в Галифаксе, Йоркшир, во время Первой мировой войны и жаловалась примерно так же).