Чтение онлайн

Железные дороги имели особенно серьёзные последствия для поселенцев в новых штатах Старого Северо-Запада: Иллинойс (1818), Мичиган (1837) и Висконсин (1848). Технология поездов, связывающая пространство, расширила возможности фермеров этих штатов по отправке урожая в дальние пункты назначения, поощряя рыночное производство, а не местное потребление. Фермеры, мигрировавшие в эти районы, как правило, больше концентрировались на основных коммерческих товарах, таких как пшеница, чем на своих прежних местах жительства. Все больше мелких фермеров выходили на рынок, где все это время находились крупные. Падение цен на сельскохозяйственную продукцию после Паники 1839 года больно ударило по этим новым коммерческим фермерам и заставило их временно вернуться к диверсифицированному производству, часть которого можно было потреблять на месте. [1356] Но как только улучшилось транспортное сообщение, выросли и цены на фермы, и стоимость земли. Многие фермеры Среднего Запада получали солидную прибыль, перепродавая землю, которую они по дешевке получили от правительства. Появление железной дороги повлияло на фермерские семьи и в их роли потребителей, расширив выбор одежды и товаров для дома, которые можно было купить в сельском магазине. Железные дороги также способствовали появлению городов на Западе. Необычайно быстрый рост Чикаго — с менее чем ста человек в 1830 году до тридцати тысяч в 1850 году и гораздо больших высот в последующие годы — был бы немыслим, если бы городу пришлось полностью зависеть от водного транспорта без железной дороги. [1357]

В 1845 году один поэт, выступая перед Бостонской библиотечной ассоциацией, отметил влияние железной дороги на скрепление страны в стихотворении, в котором поезда были также уподоблены гигантским ткацким станкам:

Железные дороги действительно имели как политические, так и экономические последствия, но они оказались скорее секционными, чем просто укрепляющими Союз. Их сеть усилила связи между Востоком и Западом за счет связей между Севером и Югом. Их ресурсы, дополненные ресурсами канала Эри и других каналов, побуждали Старый Северо-Запад отправлять свою продукцию на восток, а не на юг по речной системе к Заливу, что влияло на баланс политических сил как в региональном, так и в национальном масштабе. Географическая конкуренция, которую железные дороги стимулировали в борьбе за западные маршруты, поощряемая такими политиками, как Стивен Дуглас из Иллинойса, была обречена на обострение межконфессиональных противоречий в годы, предшествовавшие Гражданской войне.

Холодный и пронизывающий мартовский ветер охлаждал церемонию инаугурации президента 1841 года. Но старый солдат, оказавшийся в центре внимания, говорил полтора часа. В эпоху, когда люди серьёзно относились к ораторскому искусству, Уильям Генри Гаррисон произнёс самую длинную инаугурационную речь из всех когда-либо существовавших президентов, изобилующую заученными классическими аллюзиями. Подразумевая, но явно упрекая демократов, он пообещал проявлять сдержанность в исполнительной власти, служить только один срок и редко использовать право вето — последнее не слишком рискованное обязательство, поскольку его партия контролировала обе палаты Конгресса. Он осуждал «твёрдые деньги», систему наживы и «дух партии». Он предупредил об опасности демагогов, выступающих «от имени демократии», которые извращают содружество и лишают народ его свобод. В качестве примера он приводил Цезаря и Кромвеля, но все поняли, что это зашифрованные ссылки на Эндрю Джексона. Победа вигов вовремя предотвратила разложение американских республиканских институтов — «бедствие, столь ужасное не только для нашей страны, но и для всего мира». [1359]

Претендуя на тогу римской добродетели, Гаррисон в своей инаугурационной речи стремился к личной, а также национальной репутации. Его биография и образ жизни подверглись значительным искажениям во время предвыборной кампании как со стороны друзей, так и недоброжелателей, и Гаррисон почувствовал, что настало время выглядеть президентом. Он сам написал свою инаугурационную речь, хотя и позволил Дэниелу Уэбстеру отредактировать её; сенатор пошутил, что, сокращая её, он «убил семнадцать римских проконсулов». [1360] Эрудиция Гаррисона продемонстрировала, что будущий президент — не скромный обитатель бревенчатой хижины, а выдающийся вирджинский джентльмен, как Вашингтон, Джефферсон и Мэдисон. А произнеся столь длинную речь на холоде без пальто, автор продемонстрировал свою выносливость и бодрость, несмотря на то, что в свои шестьдесят восемь лет он был самым старым президентом, вступившим в должность до этого времени. [1361] Противники Гаррисона сделали его возраст проблемой, высмеивая его как «бабушку». Его гордое неподчинение их насмешкам могло оказаться в буквальном смысле роковым.

Уильям Генри Гаррисон привнес в Белый дом достойную квалификацию. Родившись в знатной семье, сын Бенджамина Гаррисона V, подписавшего Декларацию независимости и губернатора Вирджинии, Уильям учился в колледже Хэмпден-Сидни, поступил в армию и отличился в нескольких важных сражениях с индейцами и британцами, включая Fallen Timbers (1794), Tippecanoe (1811) и Thames (1813). [1362] Избранный законодательным собранием Северо-Западной территории своим представителем без права голоса в Конгрессе, он стал самым влиятельным территориальным делегатом в истории, разработав основное федеральное земельное законодательство 1800 года. В течение дюжины лет он был губернатором территории Индиана (более крупной, чем ставший впоследствии штатом) и питал дальнейшие политические амбиции. Переехав в Огайо, он служил в этом штате в качестве законодателя, представителя США и сенатора, демонстрируя симпатии к банковскому делу, тарифной защите и распространению рабства. Госсекретарь Клей отправил его с миссией в Колумбию в рамках усилий по расширению торговли с Южной Америкой. В 1828 году он упоминался как возможный кандидат в кандидаты на пост главы партии Джона Куинси Адамса, хотя в более ранние годы Гаррисон, обладавший изысканностью вирджинской аристократии, в частном порядке свысока смотрел на «клоунскую» одежду и манеры простого буржуа Адамса. [1363] Показав себя сильнейшим кандидатом от вигов на президентских выборах 1836 года, Гаррисон бросил вызов Клею за номинацию партии четыре года спустя.

На этот раз «виги» решили провести свой первый национальный съезд. Они созвали его раньше, чтобы дать возможность своему кандидату получить больше информации, и собрались в Харрисбурге, штат Пенсильвания, в декабре 1839 года. Гаррисон прибыл туда уже с номинацией от Антимасонской партии, сторонники которой предпочли его Генри Клею из-за номинального масонского членства последнего. На съезде вигов Гаррисон заручился поддержкой ряда нервных северных политиков, которые подозревали, что военный герой сможет обойти Клея, который к тому времени уже имел за плечами большой спорный багаж предыдущих лет. Клей явился на съезд с большинством южных делегатов и значительным меньшинством северных делегатов за его спиной. На съезде было принято «правило единицы», согласно которому делегации штатов голосовали блоками; это подавляло голоса Клэя в тех штатах, где он не имел большинства. Раздражённый тем, что делегаты съезда допустили это правило, Клей позже ворчал, что они «не стоят того пороха и дроби, которые потребуются», чтобы их взорвать. [1364] Генерал Уинфилд Скотт, чья роль в предотвращении войны на канадской границе привлекла всеобщее внимание, получил поддержку как возможный компромиссный кандидат. Хитрый Таддеус Стивенс, антимасон из Пенсильвании, сумел отвратить ключевую группу делегатов от Вирджинии от Скотта и склонить её на сторону Гаррисона путем утечки документа, который вызвал у них опасения за безопасность рабства. Стивенс каким-то образом раздобыл письмо, которое Скотт написал, ухаживая за антирабовладельческими жителями Нью-Йорка, и намеренно подбросил его туда, где, как он знал, его найдут вирджинцы. (В свете дальнейшей карьеры Стивенса как архитектора радикальной Реконструкции его роль на съезде в Харрисбурге выглядит крайне иронично). Поскольку Дэниел Уэбстер поддержал Гаррисона, а Скотт больше не был жизнеспособен, съезд вигов выдвинул кандидатуру Старого Типпеканоэ в третьем туре голосования, 148 против 90 за Клея и 16 за Скотта. [1365]

Теперь победившие гаррисоновцы предложили кандидатуру на пост вице-президента самому Клею или кандидату по его выбору. Но подавленный кентукиец не ответил на их предложение. Это оказалось дорогостоящим приступом раздражения. Другие сторонники Клея, к которым они обратились, например сенатор Джон Клейтон из Делавэра, не согласились бы без его разрешения. [1366] В конце концов гаррисоновцы обратились к Джону Тайлеру из Вирджинии, который согласился. Тайлер поддерживал кандидатуру Клея на съезде, но он не чувствовал себя приверженцем националистической программы Клея. Эксцентричный вирджинский государственный деятель, Тайлер вступил в партию вигов, потому что считал Эндрю Джексона жестоким. Удивительно, но Клей, возможно, даже рассматривал Тайлера в качестве своего возможного кандидата. [1367] Если это так, то, предположительно, мотивом Клея было укрепление поддержки среди южан, симпатизирующих нуллификации, которые поддержали Хью Уайта в 1836 году и которые теперь, похоже, не спешат отождествлять себя с партией вигов. Выдвижение кандидата в вице-президенты обычно диктуется стремлением «сбалансировать билет». Но выбор Тайлера, сделанный вигами, оказался одной из худших ошибок, когда-либо совершенных какой-либо политической партией.

Перед тем как съезд вигов закрылся, Клей нашел в себе силы поддержать кандидатов от партии. Кампания Гаррисона быстро перешла на высокий темп, заимствуя приёмы у современных экспертов по массовому убеждению — проповедников возрождения. Сам Гаррисон, поддавшись чувствам девятнадцатого века, прекратил активную агитацию, как только получил номинацию от вигов, и полагался на сторонников, которые проводили выборы для него. Его миссионеры приезжали в город по его поручению и устраивали факельное шествие, чтобы подогреть интерес населения за вечер до главного события. На ночь они ставили палатку на окраине города. На следующее утро стоящий снаружи «баркер» начинал призывать людей войти и послушать речи, которые сопровождались музыкой и песнями вроде «Van, Van, Van Is a Used-up Man» или, что самое известное, «Tippecanoe and Tyler Too». Историк Рональд Формизано метко назвал эти мероприятия «формой политического возрождения». [1368] В палатке оратор обрушивался на администрацию, особенно на её пассивность перед лицом экономической катастрофы и общественных трудностей. Когда толпа была эмоционально заведена, её просили взять на себя обязательства, в данном случае не перед Христом, а перед билетом вигов. Все это должно было быть знакомо, ведь мы знаем, что партия вигов привлекала многих членов евангелических религиозных организаций. (В более поздние годы Финеас Т. Барнум использовал те же приёмы в своём передвижном цирке). Участники кампании Гаррисона также использовали новые технологии, перевозя своих ораторов с места на место по железной дороге и привлекая внимание гигантским транспарантом с эмблемами вигов. [1369]

До Теодора Рузвельта на выборах 1904 года ни один действующий президент не вел открытую кампанию в свою пользу. [1370] Кампанию по переизбранию Ван Бюрена возглавляли Амос Кендалл, который ушёл с поста генерального почтмейстера, чтобы посвятить все своё время этой работе, и Фрэнсис Блэр из газеты Washington Globe, который сформулировал аргументы демократов следующим образом: «Итак, вопрос заключается в Мартине Ван Бюрене, надежной валюте и независимости честных классов производителей против фальшивой и фиктивной банковской валюты, зависимости, продажности и раболепия перед непроизводителями и аристократами, представителями их доступного Г. Гаррисона». [1371] Кендалл и Блэр часто ссылались на экс-президента Джексона и необходимость продолжать его наследие — подход, который был бы более эффективным, если бы Клей был кандидатом от вигов. Стремясь превзойти предыдущий съезд вигов, съезд демократов выпустил первую в истории официальную партийную платформу. Из девяти пунктов платформы шесть отказывались от федеральных полномочий по внедрению американской системы или вмешательству в рабство; один одобрял отделение банка от государства; один обещал «самую жесткую экономию» в правительстве; и последний выступал против любого урезания прав иммигрантов на гражданство. Темой, проходящей через весь этот негативистский документ, был страх перед переменами. В заявлении ничего не говорилось о депрессии. [1372] Демократический съезд оказался не в состоянии согласиться на повторное выдвижение кандидатуры Ричарда Ментора Джонсона, который казался не в своей тарелке на посту вице-президента. Но поскольку ни у кого в партии тогда не хватило духу оспорить выбор президента, этот коренастый кентукиец снова оказался в избирательных бюллетенях демократов просто по умолчанию.

Предвыборная кампания Ван Бюрена в 1840 году запомнилась главным образом одной ошибкой. Корреспондент демократической газеты в Балтиморе, намереваясь высмеять преклонный возраст Гаррисона и предположить, что он больше подходит для выхода на пенсию, чем для президентства, написал: «Дайте ему бочку крепкого сидра, назначьте ему пенсию в две тысячи в год, и, даю слово, он будет сидеть остаток своих дней в своей бревенчатой хижине у огня „морского угля“ и изучать моральную философию». [1373] Хотя предположение о моральной философии было, вероятно, самой правдоподобной частью этой фантазии, поскольку Гаррисон серьёзно читал, она не стала знаменитой. Вместо этого виги с радостью ухватились за образы бревенчатой хижины и крепкого сидра, поскольку они придавали их кандидату именно ту общность, в которой он нуждался. С тех пор бочки с сидром и миниатюрные бревенчатые домики украшали все знамена и парады вигов. Сторонники умеренности, конечно, сожалели о символе «крепкого сидра», но, что интересно, не отстранились от кандидатуры Гаррисона. [1374]