Чтение онлайн

В своей инаугурационной речи будущий президент оставался таким же неоднозначным в вопросе о тарифах, как и во время своей предвыборной кампании — периодическая двусмысленность была политическим искусством, которое Джеймс Полк понимал особенно хорошо. Затем новый президент перешел к тому, что интересовало его больше всего, — к своему видению континентальной экспансии. Вторя аргументам Роберта Уокера, он горячо поддержал аннексию Техаса, независимо от её влияния на вопрос о рабстве. Где бы американцы ни решили поселиться, заявил Полк, федеральное правительство должно распространить на них свою защиту, и этот принцип он применил как к Техасу, так и к Орегону. Он повторил утверждение Демократической платформы: «Наше право собственности на страну Орегон ясно и неоспоримо». Это голословное утверждение пришлось по душе тем, кто находился под зонтиками, но когда текст попал за Атлантику, он произвел неприятное впечатление. «Мы считаем, что у нас тоже есть права на эту орегонскую территорию, которые ясны и неоспоримы», — ответил премьер-министр Пиль в Палате общин. Никто в то время не обратил внимания на то, что будущий президент опустил слова «вся территория» при изложении орегонской платформы своей партии, но их отсутствие могло стать соломинкой на ветру. [1669]

Для Джеймса Нокса Полка имперская судьба Соединенных Штатов проявилась достаточно ясно. Но именно пресса, а не президентская речь, закрепила за американской общественностью термин «великая судьба». Летом 1845 года один из самых популярных американских журналов, нью-йоркский Jacksonian Democratic Review, обратился к техасской проблеме. Аннексия все ещё ожидала ратификации всенародным голосованием техасцев; в Соединенных Штатах общественное мнение оставалось разделенным. Тем не менее, утверждало «Обозрение», «настало время прекратить сопротивление аннексии Техаса». Присоединение Техаса к Союзу представляло собой «исполнение нашей явной судьбы — охватить весь континент, отведенный Провидением для свободного развития наших ежегодно умножающихся миллионов». [1670] Статья, как и многие статьи в журналистике XIX века, оказалась без подписи, но историки долгое время считали, что её автором был ревностный редактор Democratic Review Джон Л. О’Салливан. Однако недавно было выдвинуто предположение, что эссе написала ярая экспансионистка Джейн Сторм, профессиональная политическая журналистка, которая часто писала для этого и других периодических изданий, анонимно или под гендерно-нейтральным псевдонимом К. Монтгомери. [1671] Кто бы ни придумал его, фраза «manifest destiny» вошла в американский язык, иллюстрируя силу прессы захватить народное воображение лозунгом в эпоху революции коммуникаций.

Термин «Manifest destiny» служил одновременно ярлыком и оправданием политики, которую в противном случае можно было бы назвать просто американским экспансионизмом или империализмом. Эта политика была пронизана предположением о превосходстве белой расы. Американским политикам никогда не приходило в голову всерьез рассматривать претензии небелых или смешанных по расовому составу обществ на территориальную целостность. Американцы времен антебеллумов не стеснялись называть свои континентальные владения «империей». Томас Джефферсон рассчитывал создать «империю свободы», которая включала бы Кубу и Канаду. Он ожидал, что в этой империи у белых семейных фермерских хозяйств будет возможность расширяться на протяжении многих поколений, а экономическая основа идеальной республики Джефферсона будет сохранена от исторического вырождения. Старый Хикори сам проводил связь между демократией Америки и имперской экспансией — «расширением территории свободы», как он выражался. [1672] «Молодой Хикори» утверждал, что экспансия фактически гарантирует национальное существование Америки. «Если бы наше нынешнее население ограничивалось сравнительно узкими пределами первоначальных тринадцати штатов», — предупреждал будущий президент, американские институты могли бы оказаться «под большей угрозой свержения». Признавая ключевую роль прессы в создании поддержки территориальной экспансии, Полк заменил газету Фрэнсиса Блэра «Вашингтон Глоб», которая служила Джексону и Ван Бюрену, на новую газету администрации, «Вашингтон Юнион», которую редактировал Томас Ричи, более восторженный империалист. [1673]

Национальные устремления к империи вполне уживались с определенными представлениями об американском милленаризме. Как писал в 1846 году поэт из Южной Каролины Уильям Гилмор Симмс:

Если на Америку возложена божественная миссия — быть маяком свободы и подготовить путь к мессианскому веку, то, возможно, увеличение её масштабов и мощи принесёт благословение всему миру. «Высшая, чем любая земная сила, — заявлял Роберт Уокер, пропагандист Техаса, которого Полк назначит министром финансов, — по-прежнему охраняет и направляет нашу судьбу, побуждает нас идти вперёд и выбрал нашу великую и счастливую страну в качестве образца и конечного центра притяжения для всех народов мира». [1675] Когда Джордж Бэнкрофт, величайший американский историк своего времени и восторженный демократ джексонианского толка, опубликовал первый том своей «Истории Соединенных Штатов Америки» в 1834 году, он вышел с таким девизом на обложке: «На запад уходит звезда империи». История Бэнкрофта изображала его страну, исполняющую провиденциальную судьбу, как пример человеческой свободы. Его эпиграф — подходящее название для этой главы. [1676]

Американцы антибеллумской эпохи обычно связывали историю политической свободы с протестантизмом. Соответственно, можно было утверждать, что расширение Соединенных Штатов обеспечит континенту свободу и протестантизм и спасет его от католической Мексики, чье «жестокое, амбициозное и развратное священство», по словам Роберта Уокера, всегда было «готово к созданию инквизиции». Несмотря на поддержку, которую избиратели-католики оказывали Демократической партии, в риторике джексоновских экспансионистов, таких как Уокер, антикатолицизм фигурировал наряду с утверждениями об англосаксонском расовом превосходстве. [1677]

Поддержка стремления к «явной судьбе» исходила от нескольких групп американского общества. Западные земельные спекулянты, промоутеры железных дорог и мелкие фермеры, жаждавшие шанса начать жизнь заново, были явно заинтересованы в экспансии на запад. Многие северные рабочие рассматривали экспансию на запад как гарантию экономических возможностей и высоких зарплат; грошовая пресса в больших городах поощряла такие взгляды и прославляла американский империализм. Газета «Нью-Йорк морнинг ньюс», которую, как и «Демократическое обозрение», редактировал Джон Л. О’Салливан, преподносила экспансию на запад как пример демократии свободных поселенцев, основанной на участии:

Но «Утренние новости» не рассказали всей истории. В ней говорилось о свободном континенте, игнорировались предыдущие претензии коренных американцев и мексиканцев. Более того, часто сторонники национальной экспансии выступали и за расширение рабства. Споры о мудрости и морали национальной экспансии спровоцировали новые дебаты о будущем рабства. Экспансию в том или ином направлении можно было поддерживать или выступать против неё как усиления одной части за счет другой. Сильнее всего на дискуссию влияла партийная политика. Сторонники Джексона хотели продолжить политику Джефферсона по расширению преимущественно аграрной Америки на весь континент. Экспансионизм отвечал политическим интересам Демократической партии. Стремление к «явной судьбе» нации могло приглушить конфликт между коренными жителями и рабочими-иммигрантами и при благоприятных обстоятельствах преодолеть межнациональные противоречия, поскольку это привлекало как Старый Северо-Запад, так и Юг.

Тем не менее, американский империализм не представлял собой американский консенсус; он вызывал ожесточенные разногласия внутри национальной политики. Партия вигов представляла себе развитие Америки скорее с точки зрения качественного улучшения экономики, чем количественного расширения территории. Как писал Генри Клей своему соотечественнику из Кентукки, «гораздо важнее, чтобы мы объединились, гармонизировались и улучшили то, что имеем, чем пытались приобрести больше». Историк Кристофер Кларк провел различие между этими двумя партийными целями, сказав, что демократы стремились к «экстенсивному» развитию Америки, а виги — к «интенсивному». [1679] Виги тоже верили в постмиллениальную роль Америки, но интерпретировали её по-другому. Они видели моральную миссию Америки в демократическом примере, а не в завоеваниях. Уильям Эллери Ченнинг выразил взгляды вигов на американскую империю в знаменитом открытом письме Клею, выступая против аннексии Техаса: «Соединенные Штаты должны оказывать поддержку своим менее удачливым братским республикам, [и] взять на себя роль возвышенной нравственной империи, миссия которой — распространять свободу, демонстрируя её плоды, а не грабить, крушить и уничтожать». [1680]

Хотя виги сопротивлялись территориальной экспансии путем завоеваний, они практиковали то, что мы можем считать экономическим и культурным империализмом, расширяя торговлю и христианские миссии. Дэниел Уэбстер, работая в Государственном департаменте, воплотил в жизнь принципы внешней политики вигов, не только урегулировав напряженные отношения с Великобританией, но и расширив коммерческие возможности США в Тихом океане. Китобойные суда Новой Англии уже давно использовали Гавайские острова (тогда они назывались Сандвичевыми) в качестве базы снабжения на пути в Берингово море. Хотя Гавайи оставались независимой туземной монархией, янки, торгующие сахаром, и протестантские миссионеры также оказывали на них значительное влияние. Эти американские интересы встревожились, когда Франция вмешалась в дела островов, чтобы защитить католиков, одновременно получив торговые уступки. В ответ на их обеспокоенность Уэбстер убедил президента распространить действие доктрины Монро против европейского вмешательства на Гавайи. Это заявление, сделанное в декабре 1842 года, стало известно как доктрина Тайлера; оно сохраняло экономическое превосходство США на Сандвичевых островах. Когда весной следующего года слишком ретивый адмирал Королевского флота присоединил Гавайи к Британской империи, Лондон дезавуировал свой поступок, даже не дожидаясь протеста со стороны Америки; к концу 1843 года и Британия, и Франция пообещали уважать независимость Гавайев. [1681]

Тем временем Британия в ходе англо-китайской опиумной войны вымогала крупные торговые уступки в Восточной Азии, включая аренду Гонконга. Американские судовладельцы и купцы (в основном из Новой Англии) беспокоились, что теперь они будут исключены из прибыльной торговли с Китаем, которую они культивировали с 1784 года. Чтобы предотвратить такое развитие событий, близкий помощник Уэбстера Калеб Кушинг (из Ньюберипорта, штат Массачусетс, исторического центра китайской торговли) в 1844 году заключил Ванхайский договор, по которому Китайская империя предоставляла Соединенным Штатам статус страны наибольшего благоприятствования в торговле. Однако одобрение миссии в Китай в конгрессе пришлось проталкивать в 1843 году большинством голосов вигов против оппозиции со стороны демократов. [1682] Похоже, что торговля в Китае не касалась товаров, которые продавали фермеры и плантаторы демократов.

Историк Эми Гринберг предположила, что соперничающие версии американского империализма соответствовали различным концепциям мужественности: «боевой мужественности», которая одобряла экспансию через насилие, включая частные филистерские экспедиции и войны, и «сдержанной мужественности», которая предпочитала ненасильственные формы национальной экспансии через торговлю и миссионерскую деятельность. Если она права, то насилие в жизни городских юношей из рабочего класса помогает объяснить популярность среди них империализма через завоевания. [1683]