Чтение онлайн

В том же месяце, в январе 1832 года, Николас Биддл решил подать заявку на продление устава Национального банка на четыре года раньше срока. Будучи уверенным, что BUS обладает достаточной популярностью, чтобы добиться принятия такого законопроекта, он надеялся, что Джексон уступит Конгрессу и секретарю Маклейну, а не станет рисковать борьбой с Банком и его сторонниками в год выборов. Как только президент будет благополучно переизбран, рассуждал Биддл, шансы ухудшатся: тогда Джексон почувствует, что может потакать своим предрассудкам и наложить вето на речартер. Это была авантюра с высокими ставками. Маклейн посоветовал Биддлу не делать этого: «Если вы подадите заявление сейчас, то наверняка потерпите неудачу, — предупреждал он, — а если подождете, то так же наверняка добьетесь успеха». [899] Но Биддл считал иначе, и не без оснований. Наиболее вероятное объяснение затишья в критике Белого дома заключается в том, что президент не хотел, чтобы его разборки с Банком произошли в год выборов; но для Джексона было бы нехарактерно полностью отступить от позиции, которой он придерживался долго и глубоко. [900] Генри Клей, кандидат в президенты от Национальной республиканской партии, приветствовал решение Биддла. Он надеялся, что Джексон наложит вето на речартер и даст Клею потенциально выигрышный вопрос. Штаб-квартира BUS находилась на Честнат-стрит в Филадельфии и пользовалась широкой популярностью в Пенсильвании, и ожидалось, что этот штат будет играть решающую роль на выборах.

Некоторые сторонники Банка Джексона на Капитолийском холме пытались отложить принятие законопроекта о переподчинении до окончания выборов, надеясь избежать неловкого выбора между своим лидером и популярным Банком. Антибанковские джексонианцы инициировали расследование деятельности Банка в Конгрессе, но не нашли ничего, что могло бы изменить мнение. В Конгресс со всей страны, особенно с Запада, посыпались меморандумы в поддержку переподчинения. Большинство банков штатов поддержали эту идею. [901] В июле 1832 года Конгресс принял меру по продлению чартера Банка на пятнадцать лет после истечения срока его действия в 1836 году. Многие демократы с торгового Севера присоединились к оппозиционерам, поддержав их; другие хотели бы поддержать Банк, но их отговорило партийное руководство. Несмотря на то что демократы преобладали в Палате представителей со счетом 141 против 72, речартер был принят со счетом 107 против 85. Голосование в Конгрессе тесно коррелировало с голосованием по вопросу об удалении индейцев двумя годами ранее.

Президент принял решение наложить вето на эту меру. Он воспринял предложение Биддла о досрочном переподчинении как объявление войны. Когда Ван Бюрен вернулся из Англии и поспешил в Белый дом, он застал Джексона бледным как «призрак», но твёрдым в своей решимости. «Банк пытается убить меня, — прорычал старый вояка, — но я убью его!». [902] У Банка не было голосов в Конгрессе, чтобы преодолеть вето. Все секретари кабинета министров, кроме генерального прокурора Роджера Тейни (произносится «Тауни»), посоветовали президенту оставить в послании о вето место для возможного компромисса в будущем. [903] Но Джексон хотел сделать бескомпромиссное, звонкое заявление, которое бы сплотило избирателей. Он привлек к составлению вето команду сторонников антибанковского курса, включая Тейни и Амоса Кендалла из кухонного кабинета.

10 июля 1832 года Эндрю Джексон наложил самое важное президентское вето в американской истории. Экономическая критика Банка, содержащаяся в вето, была очень слабой. Джексон и его ближайшие советники, сторонники «твёрдых денег», нуждались в поддержке сторонников «мягких денег» — бумажной валюты и легкого кредита, чтобы уничтожить Банк; поэтому обсуждение экономических вопросов должно было быть двусмысленным. В послании говорилось об опасном влиянии иностранных держателей акций Банка, хотя им не разрешалось голосовать своими акциями, и на самом деле привлечение иностранных инвестиций было выгодно Соединенным Штатам. (Из 350 000 акций 84 055 принадлежали иностранцам.). [904] Несмотря на неоднократные решения Верховного суда, принятые Маршаллом, Джексон повторил аргументы против конституционности Банка, придерживаясь позиции, что исполнительная и законодательная ветви власти не связаны судебной властью и могут самостоятельно решать конституционные вопросы. Джексон привел по крайней мере один обоснованный довод: Учитывая, насколько должна была вырасти стоимость его акций после принятия решения о переучреждении, правительство должно было взыскать с Банка более 3 миллионов долларов за продление договора. [905]

Однако при всех своих недостатках послание о вето было мастерским ударом. Джексон атаковал Банк скорее по политическим, чем по экономическим мотивам, как угрозу суверенитету американского народа. Самая запоминающаяся часть послания находилась ближе к концу.

Как отметил историк Артур Шлезингер-младший, «звучный и демагогический язык» этого отрывка «отвлек внимание» от неспособности критиков Банка договориться о его замене. [906] Джексон выставил себя защитником естественного общественного порядка, а искусственный Банк монстров — его разрушителем. Но своё обращение к «более скромным членам общества» он соединил с призывом к защите прав государства.

Джексон извлекал выгоду из сочетания популистского недовольства богатыми с верой в ограниченное правительство и местную автономию. Это представляло собой американскую политическую традицию, восходящую к колониальным временам и нашедшую свою выражение, прежде всего, в революции, а в последнее время — у антифедералистов и старых республиканцев. Она отражала выгодное соотношение между землей и населением и широко распространенное мнение, что если люди будут предоставлены сами себе, они смогут улучшить своё положение собственными усилиями.

Личная враждебность Джексона к Банку нашла отклик в американской культуре. Он был одержим идеей бдительности по отношению к врагам; американцы издавна подозревали, что против них готовят заговоры. Их постоянный страх перед заговорами проявлялся в одних случаях вполне обоснованно, в других — менее обоснованно, против таких разных целей, как министерства Георга III, деистические «баварские иллюминаты», восставшие рабы и, совсем недавно, масонство. [908] На протяжении всей своей публичной карьеры Джексон позиционировал себя как защитника народа против различных противников-заговорщиков. Он осудил «коррумпированную сделку» за президентское кресло, уволил привилегированных чиновников и разоблачил заговор Кэлхуна против него. Теперь он защищал целостность Америки от иностранного влияния, поддерживал строгое толкование Конституции против активистского Верховного суда и, что самое главное, защищал простых людей от банка-заговорщика. «Добродетель», о которой говорил Джексон и от которой, по его мнению, зависела республика, принадлежала простому народу, а не общественно-духовной элите. «Дело Джексона, — резюмировала одна демократическая газета, — это дело демократии и народа против коррумпированной и заброшенной аристократии». [909]

Николас Биддл, прочитав послание о вето, заметил, что «в нём есть вся ярость прикованной пантеры, кусающей прутья клетки», и назвал его «манифестом анархии». [910] Когда Сенат получил послание, дебаты приняли неприятный оборот. Клей насмехался над Бентоном, напоминая ему о его перестрелке с Джексоном за несколько лет до этого, и вскоре двух разъяренных сенаторов, выкрикивавших друг другу обвинения, пришлось сдерживать. [911] По всей стране послание о вето вызвало страсти. Поначалу сторонники Банка фактически распространяли копии послания, полагая, что оно подтверждает их предупреждения о демагогии и безответственности Джексона. Национальные республиканцы обвиняли его в развязывании классовой войны, настраивая бедных против богатых. В двадцатом веке некоторые из его исторических поклонников с радостью признали бы его виновным в этом обвинении. [912] Джексон действительно воспользовался народным недовольством банками в целом в своей кампании против Банка Соединенных Штатов. Но Банковская война не была классовой войной труда против капитала или бесправных против собственников. Джексон выразил чувства фермеров и плантаторов, которые возмущались своими кредиторами в той же степени, в какой нуждались в их финансовых услугах. Но его поддержали и представители деловых кругов, у которых были свои причины присоединиться к атаке на BUS. Среди них были нью-йоркские банкиры, которые хотели, чтобы Уолл-стрит заменила филадельфийскую Каштановую улицу в качестве финансового центра страны; банкиры-«дикари», работающие на мели, в основном на Западе, которые возмущались тем, как BUS контролирует их поведение; и предприниматели, занимающиеся «мягкими деньгами», которые надеялись, что без национального банка будет легче получить кредит. В то же время Джексон пользовался поддержкой людей, находящихся на противоположном полюсе общественного мнения: тех, кто симпатизировал его собственным взглядам на твёрдые деньги и хотел отменить бумажную валюту.

Непопулярность банков среди рабочих людей проистекала не только из их вековой подозрительности к богачам, но и в первую очередь из неопределенности бумажных денег. Когда банки времен антебеллума выдавали кредиты, они выдавали свои собственные бумажные банкноты, которые затем обращались в качестве валюты. Если банк, выдавший кредит, находился далеко, его валюта могла обращаться с дисконтом. При затрудненном транспорте и медленном сообщении погасить валюту было очень неудобно, а узнать, кредитоспособна ли она вообще, было нелегко. Недобросовестные предприниматели расплачивались с рабочими или другими неискушенными кредиторами дисконтными банкнотами, а разницу прикарманивали. Поскольку в обращении было так много разных видов банкнот, номиналом от десяти тысяч долларов до пяти центов, подделать их было проще простого. Неудивительно, что многие граждане, особенно наемные работники, не доверяли бумажной валюте вообще и предпочитали твёрдые деньги — золото и серебро. Десятидолларовый золотой кусок, называемый орлом, был, конечно, безопаснее, чем банкнота чрезмерно разросшегося, удаленного или несуществующего банка. Твёрдые деньги, казалось, обеспечивали многим защиту от недобросовестных немногих. [913]

Сторонники твёрдых денег не осуждали банки как проводников капитализма. Они осуждали их как получателей правительственной милости, поскольку их уставы предоставляли им привилегию создавать валюту, что давало вкладчикам эмиссионных банков несправедливое преимущество перед другими предпринимателями. Демократ Роберт Рантул протестовал против того, что «неправильно и несправедливо, что группе людей, которые занимаются тем, что пускают деньги в оборот, позволено пользоваться привилегиями, в которых было бы отказано людям, занимающимся другим бизнесом». Как объясняет историк экономики Наоми Ламоро, «решающим моментом было вмешательство правительства», а именно — правительственный фаворитизм. [914] Для сторонников «твёрдых денег» BUS выглядел как самый большой из всех получателей такого фаворитизма.