Чтение онлайн

— Ну что ж, послушаем, что она скажет нам. Проси, — кивнула Ида, к немалому удивлению Жюли, которая ожидала, что Ида потребует посетительницу немедленно удалиться. Жак, ничем не выразивший своего удивления, если и испытал его, кивнул в ответ и распахнул дверь, пропуская в библиотеку Жозефину де Лондор.

***

Жозефина не уверенно переступила порог библиотеки и огляделась так, словно желала разглядеть сразу каждую мелочь обстановки. Когда она шла на «Виллу Роз» намереваясь поговорить с виконтессой Воле, она не рассчитывала на то, что та согласиться принять её и выслушать, не смотря на то, что их последний разговор был на удивление спокойным. Поэтому, хотя Жозефина и знала, что она хочет сказать Иде, она не знала, как следует сказать это так, чтобы виконтесса Воле поняла её правильно. Учитывая то, насколько Ида была горда, убедить её правильно понять то, что Жозефина хотела ей сказать, было так же трудно, как и убедить выслушать. Виконтесса Воле вполне могла понять слова юной маркизы, как насмешку и, Жозефина признавала это, её поступок действительно мог выглядеть так в свете последних событий, и Ида могла бы вполне справедливо ответить на честность Жозефины издевкой.

Увидев сидевшую на диване Жюли, Жозефина смутилась еще больше. С ней, с женой своего горячо любимого брата, она тоже намеревалась поговорить, но она совершенно не думала о том, что, возможно, ей придется говорить с обеими сестрами сразу, Жозефина не думала.

— Я, пожалуй, пойду, — Жюли, почувствовав смущение Жозефины и, поняв, что смущение вызвано её присутствием, поднялась и направилась к дверям. — Мне нужно к дочери.

— Нет, прошу вас, останьтесь, — решительно проговорила Жозефина, легко, но ощутимо, удерживая Жюли за локоть. — Я хочу поговорить и с вами тоже.

Жюли замерла в дверях и, приподняв тонкие брови, с изумлением, смешанным с недоверием, взирала на Жозефину сверху вниз, однако, не пыталась освободить руку. Весь её вид говорил о том, что она не имеет ни малейшего желания задерживаться здесь и, уж тем более, выслушивать то, что намерена сказать ей сестра её мужа.

— Жюли останься, раз мадемуазель де Лондор просит, — с улыбкой проговорила Ида, откладывая в сторону книгу, которую держала в руках. — Я думаю, она желает сказать нам что-то важное и нам обеим стоит это услышать.

Маркиза Лондор нехотя вернулась на место и, опустившись на диван, с показной тщательностью расправила юбки своего темного платья, и сложила руки на коленях, выжидательно глядя на Жозефину, показывая тем самым, что она соглашается выслушать её не из уважения к ней, а из уважения к сестре.

— Что ж, мы вас внимательно слушаем, — Ида подошла ближе и остановилась в нескольких шагах от Жозефины, сцепив руки на животе. Жозефина молчала, глядя на стоявшую перед ней виконтессу Воле. В этой женщине было что-то, что заставляло её уважать, не смотря на то, что она сделала. Жозефина могла бы назвать это силой духа, воли и характера, которыми она столь восхищалась и которые в её понимании были присущи лишь мужчинам, и оттого хрупкая женщина, не намного старше её самой, обладавшая этими качествами внушала почти непроизвольный и почти благоговейный трепет. В эту минуту она как никогда ясно понимала, за что Клод так любил и уважал свою сестру.

— Я слышала, что вы покидаете Вилье-сен-Дени, — наконец произнесла Жозефина, оглядывая библиотеку так, словно желала найти что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом. Но ни за что, кроме ковра, которому, наверное, уже наскучило то, что ему приходилось быть невольным свидетелем и участником всех драм, выпавших на долю этой семьи, взгляд не цеплялся.

— Да, — просто и как можно мягче ответила Ида, в упор глядя на внезапную визитершу, отчего та испытала ещё большее смущение.

— Я… — юная маркиза на мгновение запнулась, но затем, переведя блестевшие толи от наворачивавшихся слез, толи от возбуждения глаза, на Иду, горячо проговорила: — Я хочу извиниться перед вами и перед Жюли, за все, что я говорила о вас. Я была очень груба и дурно себя вела. Мне стыдно и горько от того, что я не могла понять этого раньше.

Ида и Жюли замерли и переглянулись, явно не ожидавшие, что с губ юной маркизы Лондор могут сорваться подобные слова. Слышать о том, что Жозефина признает свою неправоту и, более того, извиняется за неё перед двумя женщинами, которых открыто презирала, было поистине странно. Возможно, все это было очередным спектаклем, издевкой, которая должна была ещё сильнее унизить Иду. Все эти мысли так четко и резко отразились на лице Иды, которое тут же приняло несколько ожесточенное выражение, хоть и осталось спокойным, что юная маркиза Лондор порывисто подалась вперед, стремясь доказать искренность своих слов и намерений.

— Ида, я прошу вас простить меня! — воскликнула Жозефина, хватая среднюю виконтессу Воле за руку и почти падая на колени перед ней. Ида, не ожидавшая этого порыва, отпрянула назад, невольно отдергивая руки, но Жозефина, с надеждой глядевшая в глаза виконтессы Воле крепко сжимала её тонкую ладонь. Во всей её позе и во внезапности этого движения чувствовалась искренность. Несколько детская, наивная и несдержанная, но все же искренность.

— Вы просите прощения у меня? — спросила Ида, беря себя в руки, и улыбаясь несколько печальной улыбкой. — У падшей женщины?

— Вы ведь не такая! — горячо воскликнула Жозефина, ещё сильнее сжимая руку виконтессы. — Я знаю, вы любили его, любили больше всего на свете! Вы бы поступили совершенно иначе, если бы не были влюблены. Ведь вы любили его? Любили?

— Любила, — тихо проговорила Ида, кивая и отворачиваясь. Ей не хотелось лгать, отвечая на этот вопрос, да и смысла в этой лжи уже совершенно не было. — Пожалуй, даже слишком сильно.

— Я знала, — Жозефина закивала головой так радостно, как будто только что на её глазах оправдали человека, которого обвиняли в тяжком преступлении, и который был ей очень дорог. — Я знала, что все не может быть так просто. С тех самых пор, как мы с вами проводили вместе время в гостиной вашего кузена, я начала задумываться о том, каковы вы на самом деле. Клод много говорил о вас, и в те дни я поняла, что он говорил о вас истинную правду. Боже, виконтесса Воле, простите меня, пожалуйста, что я вела себя с вами так дурно.

— Оставьте, мадемуазель Лондор, я не держу на вас обиды, — Ида выдернула, наконец, свою руку из пальцев мадемуазель Лондор. Сейчас, в этот миг, она и в самом деле была не в силах злится на эту девушку, которая ненавидела и проклинала с детской непосредственностью и максимализмом и с такими же непосредственностью и максимализмом просила теперь прощения. В этом было что-то очаровательное и Ида даже отчасти завидовала ей, потому как сама давно утратила эту способность и уже не помнила, каково это чувство, когда кажется, что весь мир подчиняется только тобою созданным законам, а ты являешься его центром. Пожалуй, почти так же жил и Эдмон, за тем лишь исключением, что он понимал, что люди окружающие его имеют свои взгляды и свою волю и имеют право не прощать его, как бы искрение и сколько бы времени он не просил прощения. Весь его мир умещался в нем самом, в то время, как мир Жозефины был везде, кроме её сердца.

Тем временем юная маркиза Лондор продолжала, глядя на Иду взглядом полным надежды и почти умоляющим:

— Виконтесса Воле, помните, в наш последний разговор вы сказали, что предлагаете мне временное перемирие, но никогда бы не предложили дружбу?

Ида нахмурилась припоминая детали разговора.

— Да, — наконец кивнула она, — вы ответили, чтобы я не думала будто вам это льстит.

— Теперь я осмелюсь попросить у вас вашей дружбы, если вы, конечно, захотите мне её дать. Быть может, не сегодня и не сейчас, но когда-нибудь вы сможете стать другом мне, а я вам.

Жозефина произнесла эти слова так просто, что Ида невольно спросила себя, понимает ли эта девушка, это дитя, чего просит? Она, часть высшего света, часть того общества, которое ценит мораль более всего на свете, просит дружбы у женщины, которую это общество отвергло и которую никогда бы не согласилось принять обратно. Но порыв юной маркизы был совершенно искренним и оттого трогал ещё сильнее, не смотря на то, что речь Жозефины более походила на речь какой-нибудь экзальтированной романической героини. Отвергать столь щедрый дар, предложенный от чистого сердца, было в высшей степени непростительно.