Чтение онлайн

Потом опять начинались вопросы. Жеребцов окончательно отупел, на все отвечал:

«Не знаю» и просился в туалет. Сейчас ему было уже как-то безразлично,

посадят его или выпустят. Лишь бы это все кончилось, хоть какая-то

определенность. Прошлая жизнь ему представлялась беспрерывным потоком

огромного счастья. А как хорошо они жили со Светкой. А ему, дураку, еще чего-

то не хватало. По пол-аванса, бывало, пропивал. Зато теперь, как посадят, так

на всю жизнь всего хватит. Нежность к семье подступила к самому горлу. Стыдно

было сейчас Жеребцову, горько и стыдно. Эх, вернуть бы прошлое...

Наконец, в шестом часу следователь иссяк. Он стал чаще выходить и

возвращался уже с возобновленным и объясняющим происхождением прожилок на

носу, запахом изо рта. Глядясь в темное окно, как в зеркало, блондин от

розетки побрился, обтер морду одеколоном, разложил на голове волосики, чтобы

пробор был от затылка, и посвежевший сказал с упреком:

– Вот видишь, из-за тебя опоздал. Если не даст, я тебя из-под земли

достану. Ну ладно, Гунько, иди пока домой, а понадобишься — вызовем. Так что

ты хорошо подумай, стоит ли тебе из-за Сердюкова мотать срок.., Он же тебя,

дурака, подставляет, а ты его выгораживаешь. Договорились? — и он пьяно

икнул.

Жеребцов, абсолютно пустой и бледный, как маска Пьеро, вышел из райотдела,

вдохнул воздух свободы и, недолго думая, дал ходу. Чем быстрее, тем лучше.

Поэтому лучше быстрее...

На следующий день поближе к вечеру он геройски пьяный вернулся в родную

деревню, и жена Светка не знала, что ей делать: радоваться возвращению мужа

или горевать о пропитых последних 50-ти рублях, которые она дала ему в дорогу

на случай взятки.

Ночью Жеребцов метался по кровати, бредил и кричал: «Атас! А чем

расплачиваться будешь?..» Светка не спала и все прислушивалась, может, и

проговорится про тридцать тысяч. И куда дел, кикимора...

ПОСЕЛОЧЕК

Поселочек этот возник неизвестно когда, а точнее давно. Он стихийно вырос

рядом с хладобойней скотопромышленника-старообрядца Аттилы Орестовича

Каймачникова. Человек это был крутой, но отходчивый, воров и алырников не

жаловал и морды им бил знатно. Но недолго измывался гад. Подоспела революция.

Несо-риентировавшийся Каймачников вовремя не утек и кончил в муках. Бывший

кучер скотопромышленника Дроня Чекин (сейчас его имя носит пионерская дружина

школы № 13) то ли из-за убеждений (имел две судимости), то ли из-за

болезненной лени, а может просто по причине фамилии пошел работать в ЧК.

Благодаря острому классовому чутью он быстро пробился наверх и с «отрадой,

многим не знакомой» приговорил Аттилу Орестовича, как верующего против

социализма, к собственноручной казни из именного оружия. После этого он долго

щеголял в несносимой медвежьей шубе Каймач-никова, пока его не убила подлая

рука троцкистского

наймита Сорокина-Иванова, однажды ночью застукавшего Чекина в своей

супружеской кровати.

В годы первых пятилеток хладобойню переименовали в мясокомбинат и спустили

план по тушенке. Поначалу работал он хорошо и исправно (за килограмм

ворованного мяса давали 10 лет). Люди в то время еще легко впадали в

исторический оптимизм и охотно откликались на заботу. Правда, нравы царили

суровые, сердца еще не полностью остыли от горячки революции и экспроприации,

и по сложившейся на мясокомбинате доброй традиции каждые год-полтора

директора и главбуха, а иногда и прочих, сажали и расстреливали. Многие это

одобряли.

При Никите секирные методы правления немного смягчились, и люди вздохнули

свободнее. Те, кто одобрял, покаялись и их выдвинули в начальство. В поселок

вернулись четыре бывших директора и один главбух, остальные не

перевоспитались, поскольку успели умереть, на вечной мерзлоте. По и 196...

кукушка истории и очередной раз сказала «ку-ку», и наступила эпоха Леонида

Ильича. В поселке этот период задним числом ностальгически оценивали как

коммунизм. И в самом деле: работали по способности (где посидишь, где

полежишь), воровали по потребности; горб не гнули, а деньги были. В эти-то

годы и завершились формирование и кристаллизация поселкового этноса. И к

началу очередной перестройки мясокомбинат и его окрестности представляли то,

что собой представляли.

Сам поселок являл собой небольшой, но удивительно емкий и вместимый

архитектурный ансамбль в стиле Шанхай, который обеспечивал ворованным мясом

весь город. Место это было проклято богом и ОБХСС. Последний от него,

впрочем, тоже кормился. Нормальные люди, обремененные мало-мальскими

нравственными устоями и неразношенной совестью, в поселке почему-то не

приживались и старались убраться отсюда подобру-поздорову в более

цивилизованные места. А тот, кто не успевал или по разным причинам не мог,

менял свой блеклый интеллигентский окрас и становился, как все, или начинал,

чтобы хоть немного анестезировать душу, легкую и стремительную карьеру

алкоголика. Нужно сказать, что подробности поселковой жизни приятствовали

этому и возбуждали желание пить и пропадать. Всевозможные «ямы», «блатхаты» и

«малины», а также многочисленные целовальники каждый вечер манили теплыми

огнями, горстями гитарного звона, женским визгом и изумительным запахом

чуйской анаши. В конке концов эти экс-интеллигенты становились безобидными

тихими бичами и обживали теплотрассы и котельные, если, конечно, раньше, пока

была сила воли, не вешались. Последнее обстоятельство в силу очевидности

никто и не пытался оспоривать. Особенно после того, как по весне на

общественном колодце вызывающе и нагло повесился учитель местной десятилетки