Чтение онлайн

Мордак выпрямился и посмотрел на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, как дубовая дверь, — ни тени эмоций, ни намёка на участие.

— Господин занят делами семьи, — ответил он ровно, словно зачитывал пункт устава. — Вам не о чем беспокоиться.

Лилия почувствовала укол раздражения. Именно это слово — беспокоиться — она ненавидела больше всего.

— Я и не беспокоюсь, — отрезала она, взяв чашку с таким видом, будто разговор уже закончен. — Мне просто интересно.

— Понятно.

Мордак вышел. Бесшумно, как тень. И всё же Лилия успела заметить — или ей только показалось? — крошечную тень сочувствия в складках его век. Или насмешки. С этим человеком никогда нельзя было понять наверняка.

Она осталась одна в гостиной.

Сумерки уже выползали из углов, обволакивая комнату серо-синим полумраком. Лилия сидела на диване, поджав под себя ноги, и глядела на пустой стул, напротив. Тот самый, на котором обычно сидел Себастьян. Она могла воссоздать эту картину по памяти с пугающей точностью: он откидывается на спинку, подпирает голову рукой, пальцы — длинные, тонкие, с идеальными ногтями — слегка касаются виска. И смотрит. С лёгкой улыбкой, которую невозможно назвать ни доброй, ни злой. Просто его.

Я не скучаю, — сказала она себе. Голос в голове прозвучал слишком громко, слишком нарочито уверенно. — Я просто привыкла.

Но привычка — это тоже своего рода зависимость.

Тишина в ответе не нуждалась.

К вечеру Лилия настолько вымотала себя этим внутренним монологом, что тело гудело, как натянутая струна. Она уже собиралась уходить спать — расчёсывала волосы перед зеркалом в спальне, когда услышала шаги.

Сердце пропустило удар.

Нет. Это не он. Просто кто-то из прислуги.

Но шаги остановились прямо за дверью.

Стук. Три удара — коротких, усталых. Без той насмешливой вежливости, с которой Себастьян обычно барабанил по косяку.

Лилия замерла. Ладонь всё ещё сжимала ручку расчёски.

— Войдите, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. Словно она не разговаривала несколько дней, хотя на самом деле только, что перебросилась парой фраз с горничной.

Дверь открылась.

На пороге стоял Себастьян.

Она узнала его не сразу. Не потому, что он изменился до неузнаваемости — нет. Просто… в нём исчезло то неуловимое «лощёное» спокойствие, которое он носил как доспехи. Вид у него был уставшим до изнеможени. Под глазами залегли глубокие тени — сине-фиолетовые, почти как синяки. Рубашка — тонкий хлопок, обычно безупречный — оказалась мятой, словно в ней спали несколько ночей подряд. На воротнике — тёмное пятно. И на костяшках правой руки: свежие ссадины, ещё влажные, с запёкшейся кровью по краям.

Себастьян не улыбался.

Это, пожалуй, было самым тревожным.

— Можно войти? — спросил он. Голос оказался хриплым, низким, почти неузнаваемым — таким, будто он либо кричал, либо молчал слишком долго.

Лилия смотрела на него, не моргая.

— Ты поцарапан, — сказала она вместо ответа. Рука с расчёской медленно опустилась.

Себастьян перевёл взгляд на свои костяшки, словно видел их впервые.

— Всего лишь. Могло быть и хуже.

— Ты выглядишь как труп, — выдохнула Лилия. В голосе смешались тревога и переживание.

Он поднял на неё глаза. Серые, усталые, но живые — слишком живые для того, кто утверждает, что «могло быть хуже».

— Спасибо, — уголок его губ дёрнулся вверх — привычная, почти автоматическая улыбка. — Значит, выгляжу обычно.

Лилия вздохнула — тяжело, всем телом, так что плечи опустились — и отошла от двери. Широким жестом указала в комнату, не говоря ни слова.

Себастьян переступил порог. Походка его была ровной — он не хромал, не шатался, — но Лилия заметила, с какой осторожностью он ставит ноги. Словно каждое движение стоило ему усилия.

Он прошёл к креслу у окна, по пути снял очки — привычным движением сложил дужки — и рухнул в кресло, как подкошенный. Не сел, не опустился — именно рухнул, отдавшись мягкой обивке всем весом. Голова откинулась назад, глаза закрылись. Он потёр переносицу пальцами — теми самыми, с разбитыми костяшками — и поморщился.

— У тебя кровь, — Лилия кивнула на его рубашку. — На воротнике.

Он не открыл глаз.

— Это не моя.

Тишина повисла в комнате — другая, не такая, как последние три дня. Плотная, почти осязаемая. В ней можно было утонуть.

Лилия помолчала. Потом произнесла, очень тихо:

— Я не хочу знать подробностей.

Себастьян медленно открыл глаза. Даже в полумраке спальни — горел только светильник у зеркала — они казались двумя пятнами пепла.

— Я и не собирался рассказывать, — сказал он ровно. Затем нашарил очки, надел их обратно — и это движение вернуло ему часть прежнего облика. — Я просто хотел тебя увидеть. Перед тем как уснуть.

— Где уснуть? — Лилия скрестила руки на груди. Оборонительный жест. Она это понимала, но ничего не могла с собой поделать.

Он снова закрыл глаза.

— Моя комната пахнет смертью, — произнёс он медленно, словно вытаскивал каждое слово из глубины усталости. — А твоя… — голос стал тише, почти сонным. — Пахнет тобой.

— Что? Эй, ты чего? — Лилия сделала шаг вперёд, потом второй.

Но ответа не последовало.

Себастьян уже спал.

Вот так — прямо в кресле, не разувшись, не сняв рубашку с чужой кровью на воротнике, не попросив подушку или одеяло. Дыхание стало ровным, глубоким, даже слегка храпящим. Ресницы — длинные, почти девичьи — дрожали во сне.

Лилия стояла в двух шагах и смотрела на него.

Тёмнота сгущалась, и в этом приглушённом свете он выглядел почти безобидным. Мятные складки рубашки, синяки под глазами, ссадины на пальцах, которые лежали на подлокотниках кресла безвольно, по-детски. Уставший парень. Просто уставший парень, который пришёл туда, где… где чем пахнет? Мной!

Жаль, что это всего лишь маска, — подумала Лилия. И в этой мысли не было горечи. Только холодная, трезвая констатация. — Жаль, что под ней прячется монстр.

Она отошла к кровати, взяла первое, что попалось под руку — тёплый плед, — и накинула его на спящего Себастьяна. Стараясь не касаться его. Стараясь не вдыхать запах крови и ветра, который он принёс с собой.

Потом легла в свою кровать. Отвернулась к стене.

Спальня наполнилась чужим, неровным дыханием. И Лилии показалось — или это действительно было так? — что впервые за три ночи тишина перестала быть тяжёлой.

Утром Себастьяна в кресле не было.