Чтение онлайн

Она достала иглы одну за другой: три штуки, ржавые, вбитые остриём вверх. У каждой зазубренный, тёмный стержень, как у бабкиных штопальных игл, только злее и тяжелее.

Кира долго держала их в ладони, глядя, как они тускло поблёскивают в слабом свете. Сердце колотилось не от страха — от бессилия, от унижения, от ощущения, что за каждым шагом, за каждым словом здесь прячется чужая рука.

Она подошла к окну, бросила иглы в угол, где скопилась чёрная, мёртвая паутина. Потом легла на бок, обняв колени, стараясь не прикасаться ни к чему лишнему, слушая, как за стеной кто-то тихо смеётся, будто в темноте всегда есть зрители.

— Случайность, — сказала она сама себе. — Случайность.

Но утром, когда Кира выносила солому, у двери стояли две служанки, шептались и смотрели в сторону.

— Ночь-то тихая была? — спросила одна.

— Тихая, — ответила Кира.

— А то слышно было, как кто-то крутился, — сказала вторая с усмешкой. — Может, блох ловила?

— Может, — коротко ответила Кира.

— Ну, смотри, — добавила первая, — не проси потом новую солому. Жаловаться некуда.

Кира прошла мимо.

Через пару дней — навоз в сапогах.

Кира вставала ещё до рассвета, босыми ногами нащупывала сапоги под лавкой. Натянула их быстро, торопливо — пол холодный, щели тянут сыростью. Только ступила — сразу почувствовала, что внутри что-то скользкое, мягкое, вязкое. Запах ударил в нос, тяжёлый, навязчивый — ни с чем не спутаешь, будто сразу оказалась в хлеву.

Сняла сапоги на крыльце, подняла — внутри густая, липкая масса, тёмная, ещё тёплая, будто кто-то только что подсунул её, рассчитывая увидеть её реакцию. Навоз прилип к подкладке, размазался по пятке, между пальцами.

Кира выдохнула, опустила сапоги на порог, села на корточки, вытерла ладони о траву. На зубах проступила злость — не жгучая, не жёсткая, а усталая, вязкая, как эта жижа.

Она вошла в избу, оставив сапоги за дверью, шагнула на босую ногу по жёсткому полу. В комнате кто-то хихикнул, кто-то отвернулся, прижимая к губам ладонь.

Кира молча подняла ведро, ушла мыть сапоги за угол, не сказав ни слова. Ни обвинения, ни мольбы — только холодная решимость, что всё это надо просто пережить, пока не кончится.

— Кто это сделал? — спросила она.

— А чего ты орёшь? — ответила толстая. — У нас тут не конюшня.

— В сапоги навалили.

— Может, сама. — кто-то засмеялся — Вон, у тебя привычки городские, может, спутала.

— Зачем?

— А ты спроси у своих духов.

— У каких духов? — спросил кто-то.

— У тех, что тебе травы шепчут.

Смех усилился.

— Идите своей дорогой, — сказала Кира.

— Слышали? — передразнила одна. — Идите своей дорогой.

— Молчи, — рявкнула старшая. — Пусть сама разбирается.

Кира вышла.

Вечером в мыльне ей велели чистить овечью шерсть — работа долгая, трудная, вся в пыли и липкой ланолиновой смазке. Куча на полу казалась обычной, только присела Кира рядом — почувствовала: пальцы вцепились не только в жёсткие, жирные клочья, но и во что-то острое, сухое.

Разгребла шерсть ладонью — высыпался репейник, стебли с крючками, сухие колючки, забившиеся в самую сердцевину. Они цеплялись к коже, царапали ногти, кололи подушечки пальцев. Время от времени попадались длинные жёсткие остюки — от трав, что торчат на поле уже после сенокоса, — и каждый такой укол жёг, как игла.

Кира работала молча, не жалуясь — колола, вытаскивала, отбрасывала на край. Пыль забивала нос, щипала глаза. В груди нарастал глухой, жгучий гнев, но он не выливался наружу — только пальцы становились быстрее, жёстче, будто хотела перебрать всё сразу, чтобы уже не чувствовать ни шерсти, ни репейника, ни этого тоскливого запаха овчины и хлевного тепла.

К вечеру руки были исцарапаны, ладони горели, ногти сломались — но Кира всё равно сложила шерсть ровно, ни слова не сказав ни девушкам, ни бабе, что принесла этот ворох.

Взгляд её стал чуть жёстче, а шаг — тише.

— Вот, — сказала служанка, подавая чесалку. — Чеши, да поаккуратней.

— А раньше шерсть чистая была, — сказала Кира.

— Значит, грязная стала, — ответила та. — Ты ведь у нас счастье приносишь, да? Вот и почисти.

Кира вздохнула и начала. Колючки царапали руки, до крови.

— Глянь, глянь, — шептала одна из девок, проходя мимо. — Кровь идёт. Значит, работает.

— А может, от сглаза, — ответила другая.

— Может, и от сглаза, — усмехнулась первая. — У нас тут ведьма одна завелась, кровь чужую любит.

Кира не ответила. Чесала дальше.

Через день — разломанный веник под дверью.

Утро было мутное, сырое, в каморке тянуло от стены ледяным сквозняком. Кира, ещё не проснувшись толком, вышла на крыльцо и увидела: под самой дверью, поперёк порога, валялся веник — половина прутьев выдернута, ручка треснула, а сама связка растрёпана, будто кто-то с силой мял её и бросал об угол.

Кира молча наклонилась, взяла веник в руки. Щетина кололась, оставалась в ладонях, в волосах застряла пара жёстких палок. Порога под ним почти не было видно — только серая грязь и корни, да следы чужих ног.

Она посмотрела сначала на веник, потом на сам порог, как будто там должна была найти ответ — или хоть какое-то объяснение, кроме самого простого: «убирай». В дверях послышался смешок, кто-то шепнул за спиной, но Кира не обернулась.

Она присела, стала собирать рассыпавшиеся ветки, сложила их рядом с порогом. Взяла в руки остаток ручки, раздумывая, чинить веник или просто вымести руками.

Потом аккуратно, почти с уважением, стала убирать грязь этим поломанным веником — медленно, старательно, ни разу не оглянувшись на окна, где уже собрались чужие глаза.

— Что это значит? — спросила у стоявшей рядом девки.

— Это чтоб ушла, — ответила та. — Веник ломаный — к ссоре.

— А кто положил?

— Никто не знает.

— Все знают.

— А толку? Всё равно не докажешь.

Кира кивнула.

— Пусть.

— Пусть что?

— Пусть будет.

Девка посмотрела на неё странно.

— Ты что, не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда вы победите.

Та замолчала, потом пробормотала.

— Говорят, ты не спишь ночами. Глядишь куда-то.