Чтение онлайн

Светлица утонула в почти полной темноте. Лучина дотлевала на стене, её слабый свет разрывал сумрак лишь короткими рыжими вспышками, в которых плясали тени. В каждом шорохе слышалось нечто вязкое — будто воздух ещё не избавился от послевкусия пира, тяжёлого, липкого, пропитанного мёдом и дымом, напоминая о громких голосах и густых напитках.

Кира сидела у окна, поджав под себя босые ноги; холодная рама впивалась в спину, а на пальце поблёскивало медное кольцо — оно вспыхивало едва заметными бликами от умирающей лучины. За стенами, далеко внизу, на другой стороне реки, ещё догорали костры: стража у ворот напевала что-то пьяное, доносились отдельные крики, короткие, урывистые, будто эхо уходящего дня.

Дверь тихо приоткрылась, словно кто-то боялся потревожить тишину.

— Ты не спишь? — голос Владимира был хриплым, с примесью усталости, будто ночь выжала из него все силы.

— Нет.

Он шагнул внутрь, аккуратно закрыл за собой дверь. В руках держал кувшин с водой, пальцы обхватили горлышко крепко, будто тащил нечто тяжёлое.

— Все разошлись. Даже тот, краснолицый, — с трудом вспомнил он, — проспался, подошёл, просил прощения.

— Я слышала.

Владимир поставил кувшин на стол, сел напротив, не сокращая расстояния. Некоторое время смотрел в сторону, потом наконец сказал, медленно, с нажимом:

— Они теперь тебя боятся.

— Я знаю.

Он усмехнулся неровно, почти с досадой.

— Прямо боятся, Кира. Даже взглянуть не могут. Словно не человек, а... не знаю кто.

— Это плохо.

Владимир нахмурился, его лицо потемнело, морщины на лбу легли глубже, а взгляд стал тяжёлым, будто пытался разглядеть в темноте что-то, что исчезло навсегда.

— Почему плохо? Разве не этого ты хотела?

— Нет. Я хотела, чтобы меня не трогали. А теперь не тронут только потому, что боятся.

— Так и лучше. Пусть знают своё место.

— Бояться — не значит уважать.

Он пожал плечами, устало, без привычной бравады.

— Какая разница? Результат один.

Кира едва заметно покачала головой.

— Разница есть. Когда боятся, ждут, когда ты оступишься.

Владимир тяжело откинулся к стене, плечи осели, и он ладонью с силой провёл по лицу, будто стирая усталость вместе с остатками ночного угара.

— Ты всегда всё переворачиваешь. Даже победу, — сказал он с тихой обидой.

— Это не победа.

Он пристально взглянул на неё.

— А что тогда?

— Тишина. Временная.

Владимир попытался усмехнуться, но улыбка его вышла кривой, блеклой.

— Ты, наверное, единственная женщина в этом городе, которая после пира говорит «тишина». Другие бы радовались, смеялись, пели с девушками.

— Другие — не я.

Он тихо выдохнул, отвёл взгляд в сторону окна, где за мутным стеклом мерцал последний отсвет догорающих костров.

— Ты знаешь, они сегодня рассказывали, как ты на него смотрела. Говорят, он побледнел, будто его к ледяному столбу привязали.

— Пусть рассказывают, — спокойно ответила Кира. — Пусть им будет страшнее, чем было мне.

— Тебе было страшно?

Она замолчала. Тишина растянулась, словно затянула всё пространство между ними.

— Нет. Было холодно.

— Холодно… — он повторил тихо. — А я думал, ты вообще не чувствуешь страха.

— Я чувствую страх. Просто не показываю.

Он молчал долго, будто выбирая слова, которых так не хватало в этот поздний час. В комнате слышалось только редкое потрескивание лучины, да как-то особенно громко скрипели доски под его ногами, когда он двинулся ближе к окну.

— Мне казалось, что я тебя защищаю, — наконец сказал Владимир глухо. — А теперь... теперь я не уверен, что ты вообще нуждаешься в защите.

Кира медленно повернулась к нему, плечи её оставались прямыми, голос был ровным.

— Я нуждаюсь. Только иначе.

Он поднял голову, в глазах — усталое недоумение.

— Как иначе?

— Не в том, чтобы ты махал мечом, когда кто-то шепчет за спиной. А в том, чтобы ты был рядом. Тогда они боятся шептать громче.

Владимир опустил взгляд, усмехнулся, уставившись в пол, будто увидел там нечто только ему ведомое.

— Я рядом. Уже как тень хожу за тобой.

— Тогда не уходи.

— А если уйду?

— Тогда всё рухнет.

Он задержался, взглянул на неё внимательно, почти испытующе.

— Ты правда думаешь, что без меня всё кончится?

— Нет. Я думаю, что будет труднее.

Владимир кивнул, тяжело поднялся со скамьи, подошёл к окну, отодвинул занавеску, всматриваясь в ночь. За стеклом Волхов шумел, ветер гнал по воде рябь, и город, погружённый в темноту, казался бесконечным и чужим.

— Там ветер поднялся, — тихо сказал он. — Волхов шумит, как море.

— Я слышу.

— Костры гаснут. Город спит, а я не могу.

— После пиров всегда трудно уснуть.

— Не из-за пира. Из-за тебя.

Кира повернула голову, её лицо наполовину скрылось в тени, но взгляд остался ясным, спокойным.

— Что я сделала? — спросила Кира, не отрывая взгляда.

— Ничего, — тихо ответил Владимир. — Просто теперь все смотрят на меня иначе.

— Потому что я рядом.

— Потому что ты их обошла без единого слова. И теперь они думают, что я не сам князь, а тот, кому повезло.

— Пусть думают. Пока боятся ошибиться.

Владимир покачал головой, в его голосе скользнула усталость.

— Кира, ты понимаешь, во что ты превращаешься… — он запнулся, подбородок дрогнул, — не в женщину, а в знак. В какой-то символ.

— Это и есть цена, — спокойно ответила она.

Он резко обернулся, нахмурился, будто пытаясь уловить, где грань между правдой и обидой.

— Какая ещё цена?

— Тебя уважают, потому что боятся меня. А меня боятся, потому что я не улыбаюсь. Это и есть неприкосновенность.

— Это слишком дорого.

— Я не выбирала цену.

Владимир тихо выругался сквозь зубы, опустился обратно на лавку, спина его сгорбилась.

— И всё-таки… ты бы хотела, чтобы всё было проще?

— Я бы хотела, чтобы можно было говорить, не просчитывая каждое слово.

— Со мной можешь.

— Пока да.

Он поднял брови, удивление промелькнуло в лице.

— Пока?

— Люди меняются, Владимир. Когда власть слишком долго рядом, она съедает даже любовь.

Он отвернулся, опустил голову, уставился в пол, словно ища ответ между чёрными досками.