Чтение онлайн

— Ты и это уже решила?

— Я просто вижу.

— А я не хочу так видеть.

— Тогда не смотри.

Владимир усмехнулся коротко, с горечью, в уголках рта дрогнула тень — словно он смеялся не над нею, а над самим собой и над тем, что их теперь связывало.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он неожиданно тихо.

— Что?

— Я тебя понимаю.

— Это не страшно. Это просто поздно.

Владимир хотел что-то добавить, но слова застряли у него на губах. Вместо этого он потянулся и взял её за руку — осторожно, словно боялся спугнуть.

— Ты замёрзла.

— Нет. Просто устала.

— Иди спать.

— Не могу.

— Почему?

— Если я усну, я проснусь в другом мире.

Он задумался, потом медленно поднялся.

— Я посижу здесь, пока ты не уснёшь.

— Не нужно.

— Нужно. Иначе я сам не усну.

Он сел у стены, подтянул ноги, склонил голову и подпер лоб рукой. Тишина растянулась между ними, упрямая, вязкая. Минуты текли незаметно, где-то капала вода, за окном ветер бился в ставни, ворочая их и унося редкие обрывки огня на площади.

Кира нарушила молчание, голос её прозвучал едва слышно:

— Владимир.

— Что?

— Если завтра они начнут снова шептать, не вмешивайся. Пусть говорят.

— А если начнут злиться?

— Значит, всё идёт, как надо.

Он коротко хмыкнул, с той усмешкой, что бывает у уставших людей.

— Ты как колдунья. Всё у тебя «как надо», даже если всё плохо.

— Я просто знаю, что страх управляется лучше, чем доверие.

— А я думал, что любовь сильнее.

— Любовь слепнет. Страх — нет.

Он молча покачал головой, опустил взгляд. В этой тени на лице появилось что-то новое, совсем незнакомое, будто и он сам испугался перемен.

— Ты становишься, Кира… опасной.

— Это теперь единственный способ выжить.

Он кивнул, потянулся, едва заметно зевнул, опершись плечом о стену.

— Тогда ладно. Пусть боятся. Но если хоть один…

— Я разберусь, — перебила она тихо, без угрозы.

Он посмотрел на неё — долго, пристально, с тем упрямством, что всегда проявлялось в минуты, когда всё было уже решено. Потом только кивнул, коротко, почти машинально.

Кира отвернулась, уставилась в окно. Там, за стеклом, город медленно затихал, растворяясь во мраке. Только один огонь ещё тлел вдали, сторожевой, не давая ночи окончательно победить.

«Это и есть цена, — подумала она, сжимая кольцо на пальце. — Они больше не тронут. Но и не подойдут».

Лучина погасла, в комнате стало совсем темно. Оставалось только слышать дыхание Владимира — ровное, уверенное, чужое и в то же время единственное, что связывало её с этим домом.

Кира сжала пальцы, глубоко выдохнула, ощущая, как усталость растекается по телу.

— Всё идёт, как надо, — прошептала она себе. — Но теперь навсегда.

Очаг дотлевал ровно, без огня, — в глубине, под золотистой шапкой пепла, тускло светились красные угли, источая сухое, упорное тепло. Этот жар не мог согреть всю светлицу — он оставался только у самого очага, пятном у обожжённых камней, а дальше, в углах, сырость пряталась между половицами, поднималась от реки, будто Волхов пробрался прямо под порог и дышал снизу своей ледяной влагой.

По всей комнате разливался запах свежего хлеба, едва вынутого из печи, смешанный с медовой сладостью, которая струилась из открытого кувшина на столе. Где-то в тени, за грубыми срубами стен, упрямо держался привкус сырости, и в этом переплетении ароматов ощущалась такая жизнь, которую можно было принять за вечную, если бы не бесконечная тревога в каждом углу.

Кира сидела на лавке у самого очага. Прялка была придвинута вплотную, чтобы не тянуться лишний раз. Лён легко скользил между её пальцами — тугой, немного шершавый; нить ложилась ровно, выходила почти сама по себе, если сохранять ритм и одинаковое натяжение. В этом равномерном движении, в тугой тяжести льна и тихом скрипе прялки был свой порядок, который позволял ей не думать о том, что беспокоило сильнее всего. Но мысли, как ни старайся, возвращались снова — обрывками, тенями, в каждом медленном обороте веретена.

Вдруг снаружи, прямо под окном, что-то резко стукнуло: то ли толстая ветка ударилась о стену, то ли кто-то задел ведро, оставленное у порога. За этим послышался плеск — короткий, звонкий, как будто в воду упала льдина или тяжёлая доска, и ударилась о борт ладьи у самой пристани.

Кира замерла, задержала движение, вслушиваясь. Несколько секунд стояла тишина, только тёплый хлебный дух становился гуще. Тогда она вернулась к прялке, медленно и упрямо повела нить дальше, будто заставляя себя жить по старому, привычному ритму.

В этот момент дверь светлицы отворилась — не резко, без суеты. Сначала створку только слегка подтолкнули, словно не решаясь войти, потом, после короткой паузы, её открыли шире, и в проёме появилась фигура.

— Ты опять здесь одна? — голос Владимира был низким, усталым, без злости, но тяжёлым, как после долгого дня, когда говорить уже трудно.

Он вошёл, не снимая сапог, и это было заметно по грязи на подоле и по тому, как он сразу поставил ногу шире, чтобы не поскользнуться на шкурах.

— Я не одна. Очаг со мной.

— Угу… — он усмехнулся одним углом рта, но быстро. — Очаг хотя бы не спорит.

Он подошёл ближе, постоял, не решаясь сразу сесть, словно не знал, куда деть руки.

— Ты ел? — спросила Кира.

— Ел. — Он помолчал, затем честно добавил: — Не помню, что именно. Там было шумно.

— На дворе?

— И на дворе, и в людской. Добрыня с кем-то ругался. Варяги опять не поделили что-то.

Кира кивнула и снова подтянула нить, чтобы она не провисала.

— Сядь. Ты стоишь, как в карауле.

— А я и есть в карауле, — пробормотал он и всё-таки сел на пол у очага, ближе к её ногам, вытянул руки к теплу и сразу опустил голову, словно шея больше не держала.

Кира не торопилась. Она положила веретено на колени, чтобы оно не укатилось, и только затем протянула руку и коснулась его волос — осторожно, не гладя сразу, а словно проверяя: не мокрые ли, не холодные ли.

— Ты дождь ловил? — спросила она.

— Ветер ловил. А дождь сам меня нашёл.