Чтение онлайн

Он помолчал, затем, не поднимая головы, глухо сказал:

— Они сегодня обращались со мной как с собакой. Как будто я не князь.

— На вече?

— Да, на вече, — он резко вдохнул и выдохнул. — Я говорю, что будет порядок. А они в ответ: «Порядок? Ты нам про порядок? Ты кто вообще?» И смеются. Прямо в лицо смеются.

Кира провела пальцами по его затылку — медленно, ровно, чтобы он не дёрнулся.

— Они смеются не из-за порядка, — сказала она. — Они смеются, потому что видят, где тебя легче зацепить.

— Я знаю, где, — он поднял голову, посмотрел на неё снизу, глаза были красноватыми от усталости. — Они опять сказали это слово.

— Какое слово?

— Ну… это, — он сжал зубы. — «Робичич».

Кира не отвела взгляд.

— И что ты сделал?

— Хотел… — он мотнул головой, — хотел одному врезать по зубам. Прямо там. Добрыня перехватил мою руку. Сказал: «Не здесь». А мне… мне не «не здесь» хочется. Мне хочется, чтобы они заткнулись.

Кира кивнула, словно это было ожидаемо.

— Они и ждут, что ты сорвёшься, — сказала она. — Им это выгодно. Если ты сорвался, ты для них «чужой», «дикий», «не наш». Они потом будут кричать: «Видели, кого нам прислали».

Он хмыкнул.

— А если я молчу, они тоже кричат.

— Пусть кричат. Молчание — это не слабость, если ты сам его выбираешь.

— Ты говоришь, как Добрыня. — Он снова опустил голову на её колени, но не лёг полностью, лишь упёрся лбом. — А внутри всё равно кипит.

Кира чуть сильнее сжала пальцы в его волосах, не до боли, но так, чтобы он чувствовал её руку.

— Внутри пусть кипит. Снаружи — нет.

— Тебе легко говорить.

— Мне не легко.

Он поднял голову, словно услышал что-то важное.

— Тогда почему ты такая спокойная? Ты ведь тоже слышишь. Они и про тебя говорят.

— Говорят.

— И тебе не противно?

— Противно.

— Тогда почему ты всё время молчишь?

Кира задержала дыхание на секунду, чтобы не ответить резко.

— Потому что, если я начну спорить с каждым, у меня не хватит времени ни лечить, ни жить, — сказала она. — И потому что им не нужен мой ответ. Им нужно, чтобы я дернулась, чтобы показать: «Вот она, чужая, истерит».

— Ты не чужая, — резко сказал он, не подумав.

Кира мягко улыбнулась, но быстро, без напускного тепла.

— Для них я чужая. И ты для них тоже чужой. Пока.

Он тихо выругался сквозь зубы.

— «Пока»… Мне это «пока» уже вот здесь сидит, — он ударил себя кулаком по груди, не сильно, словно указывая на место, где копится злость.

Кира наклонилась ближе.

— Слушай меня, — сказала она тихо. — Если снова скажут «сын рабыни», не бросайся на них.

Он напрягся.

— И что мне делать? Стоять и улыбаться?

— Нет. Ответь так, чтобы им стало неловко.

— Как?

Кира чуть повернула голову, словно примеряла слова.

— Скажи: «Да, я сын рабыни». И всё. Не оправдывайся. Не объясняй.

Он моргнул.

— И всё?

— И всё.

— Они же тогда… ещё сильнее начнут.

— Нет. — Кира покачала головой. — Они ждут, что ты будешь рвать горло, доказывать, что ты «не такой». А когда ты сам это говоришь, у них из рук крючок выпадает.

Он помолчал, обдумывая.

— Ты хочешь, чтобы я согласился с ними?

— Я хочу, чтобы ты забрал их слово себе. Тогда оно перестанет тебя ранить.

Владимир хмыкнул, но уже без злости, скорее с сомнением.

— А если они начнут: «Ну и что, раз сын рабыни, то…»?

— Тогда добавь, — сказала Кира и посмотрела прямо. — Скажи: «Да, я сын рабыни. И моя мать была лучше, чем ваши из благородных родов». Только не кричи. Спокойно. Как будто говоришь о погоде.

Он вдруг коротко засмеялся — не весело, а от неожиданности.

— Они же взбеленятся.

— Пусть. Но они не смогут быстро ответить. Им будет стыдно, потому что ты заставишь их говорить о матерях вслух. А они это не любят. Они любят шептать.

Владимир молчал, затем протянул руку и накрыл её ладонь у себя на голове, словно удерживая: «Не убирай».

— Ты это придумала сейчас? — спросил он.

— Нет. Я думала об этом давно, — ответила Кира. — Просто раньше не было смысла говорить.

— Почему?

— Потому что ты бы не услышал.

Он снова хмыкнул и тихо сказал:

— Наверное. Я тогда думал, что если громче кричать, то сильнее выглядишь.

— В Новгороде громче — значит легче ткнуть палкой.

Он вздохнул, словно воздух был кислым, как после тяжёлого мёда.

— Они могут меня выгнать, Кира.

Она не ответила сразу, лишь продолжала гладить его волосы, пока он не повторил тише:

— Могут. Завтра ударят в колокол — и всё. «Пошёл вон». Я ведь не мой отец. Они меня не боятся.

— Они боятся. Просто не так, как тебе хочется.

— А как?

— Они боятся, что ты начнёшь считать их деньги. Боятся, что ты перекроешь им путь к прибыли. Боятся, что ты договоришься с теми, с кем они уже договорились.

Он поднял на неё глаза — внимательные, цепкие, но усталые.

— Ты опять про деньги.

— Потому что здесь всё про деньги.

— На вече мне кричали не про деньги.

— Кричали. Но внутри у них — деньги.

Он замолчал, затем внезапно спросил:

— Ты сегодня с кем говорила? Из тех, кто к тебе приходит?

Кира не отвела взгляд.

— Приходили.

— Кто?

— Жена посадника. Затем ещё две — одна от купца, другая сестра боярина.

— И что они сказали?

Кира слегка пожала плечом.

— Одна жаловалась на боль в животе. Другая — на кровотечения. Третья — на головные боли, но это было не про голову.

Владимир прищурился.

— А про что?

— Про то, что её муж пьёт и проигрывает. И что варяги кому-то должны. И что кто-то прячет воск.

Он медленно выдохнул.

— Ты это так, между делом, узнаёшь?