Чтение онлайн

В этом зыбком движении, в тусклом весеннем свете чувствовалось и облегчение, и тревога — как будто сама река не знала, стоит ли радоваться свободе, или бояться того, что скрывается под ледяной водой.

— Ты тоже думаешь, что не понесу? — тихо спросила она.

Марта испуганно подняла голову.

— Нет! Что вы!

— Лгать мне не нужно.

— Я не думаю, княгиня. Я просто… — она запнулась, — я просто вижу, вы бледная. Устаёте.

— Устаю, — сказала Кира. — Потому что работаю. А не потому что “тонкая”.

Марта кивнула, но взгляд опустила снова. Кира подошла ближе к окну.

— Сколько у нас тут женщин в доме?

— Семь, княгиня. Восемь — с Варварой, что у колыбели.

— И все уже знают, да?

— Наверное…

— А кто пустил слух первый?

Марта замялась.

— Говорят, с кухни пошло.

— Кухня. Там старшая кто?

— Пелагея.

— Пелагея, — повторила Кира. — Та, что у Малуши служила раньше?

Марта кивнула.

— Вот и всё ясно.

Она не повышала голоса, но тон был такой, что Марта вздрогнула.

— Скажешь ей: я не гневаюсь. Но если ещё раз слово про меня выйдет из кухни — я пошлю в дружину. Пусть там попробует языком трепать.

Марта кивнула.

— И никому не говори, что я велела, — добавила Кира. — Пусть сами догадаются.

Марта кивнула ещё раз, быстро, почти испуганно, и поспешила к двери. Её шаги затихли сразу за порогом, оставив за собой только лёгкий вздох сквозняка.

В светлице воцарилась та самая тишина, в которой слышно всё — даже то, что обычно не замечаешь. В углу коротко звякнуло веретено о пол, затем кто-то, не подавая голоса, осторожно поднял его и снова сел на своё место. Звук был одинокий, упрямый, как шёпот прощания.

Кира подошла к лавке и медленно опустилась, не спеша, будто боялась потревожить себя саму. Ладонь легла на живот — привычно, автоматически, словно этот жест был старше всех её решений. Под тонкой тканью — пусто, плоско, и тело словно само решило не помнить больше, не ждать, не держаться за то, что ушло.

За стеной прошли чьи-то шаги — осторожные, неспешные. Дверь скрипнула, еле слышно, и снова послышался тот же шёпот, теперь ещё тише, осторожнее, но всё равно различимый в вязкой тишине светлицы, где каждый звук казался большим, чем есть на самом деле.

— Сказала ей, да? — это, кажется, была Настёна.

— Сказала, — ответила Акулина. — Только зря. Глаза у неё холодные. Как будто видит, кто соврал.

— Говорят, она знахарка. Знает, кто что думает.

— Тогда бы давно знала, что не понесёт.

Кира вдруг встала — резко, с такой силой, что лавка скрипнула под ней, а воздух в комнате будто сгустился. Широкий подол платья задел край стола, ткань едва слышно зашуршала.

За дверью мгновенно наступила тишина. Слуги, шептавшие, будто язык отнялся: ни слова, ни движения, только глухое, едва уловимое напряжение — такое, что его можно было ощутить кожей, как сырость от реки. Всё вокруг застыло: даже звук за окном, даже отдалённый плеск воды, на миг стихли, будто весь дом слушал её молчание

— Работать! — сказала она громко, не открывая. — Пока язык работает — руки стоят!

За дверью кто-то неловко зашуршал, поспешно переступая, и вдруг с глухим звуком опрокинул ведро — вода плеснула по полу, раздалось приглушённая ругань, затем — напряжённая, прерывистая возня. Несколько секунд никто не решался даже вздохнуть.

Кира стояла неподвижно, словно вросла в пол, спина выпрямилась, подбородок чуть поднялся. Она не произнесла ни слова, только смотрела в пустоту, и в этот момент каждый в доме, даже не видя её, знал — услышать её шаги сейчас страшнее, чем любые упрёки.

Так она стояла ещё минуту, пока шаги и неуверенные голоса не отдалились, пока не стихло и отголоски чужого присутствия, и только тогда, медленно, почти не касаясь пола, снова подошла к окну.

Внизу Волхов катил льдины — большие, серые, с острыми краями, они сталкивались, поворачивались в мутной воде, а холодный свет бился на поверхности, дробился на тысячи искр, исчезая в глубине.

Кира стояла, опёршись руками о подоконник, смотрела вниз, туда, где река несла своё ледяное дыхание дальше от дома, в ту весну, что ещё не пришла.

— Тридцать процентов, — сказала она тихо. — Тридцать из ста.

Слуги в соседней комнате не заметили её тишины — уже перешли на другое, чужое, и шептались между собой, не думая, что слова могут долететь до самого края её слуха. Голоса их были рассеянными, пустыми, скользили по стенам, будто не имели ни веса, ни значения.

А Кира всё так же держала руку на животе, будто не могла отпустить этот жест, не могла разомкнуть пальцы. Машинально, словно пытаясь убедиться: есть ли там хоть малейшая жизнь, осталось ли что-то кроме пустоты? Но под ладонью отзывался только страх, холодный и осторожный, — он будто поселился там навсегда, теперь жил своей отдельной, упрямой жизнью, которую не изгнать ни светом, ни молитвой, ни привычным порядком утренних дел.

Свет в комнате был белый, почти режущий, — холодные полосы пробивались сквозь окна и ложились на пол, на стены, на руки, оставляя блики, которые больно били по глазам. Воздух стоял тяжёлый, влажный, будто вот-вот хлынет дождь, но пока только накапливал застоявшуюся тягость, которую нельзя было развеять ни одним движением.

В очаге тускло тлели угли, прятались под слоем пепла. Пахло воском и подгорелыми травами — кто-то, видно, недавно бросил в огонь пучок мяты, чтобы перебить приторный, сладковатый запах скисшего молока, который стоял здесь с самого утра. Этот острый пряный дымок смешивался с запахом пыли, сырости, и всё вместе напоминало о тревоге, о чём-то недосказанном.

Кира сидела на лавке, почти не двигаясь. Письмо лежало у неё на коленях, сложенное пополам, края бумаги плотные, шероховатые. Тёмно-жёлтая бумага, на сгибе — след воска, матовый и неровный, как клеймо. Она не отпускала письма, даже не разжимала пальцев, будто боялась, что если положит его в сторону — изменится всё вокруг.

— Прочитать, княгиня? — спросила Варвара, младшая из девушек, стоя чуть поодаль.

— Не надо, — тихо сказала Кира. — Я сама.

Она развернула письмо. Почерк был знаком — тонкий, угловатый, с нажимом на каждую букву, будто писали не пером, а ногтем.

— Из Киева? — осторожно спросила Варвара.

— От Малуши, — ответила Кира и прочитала вслух, не поднимая глаз:

— “Дорогая невестка. Надеюсь, что весна в Новгороде мягче, чем говорят. Погоды ведь бывают злыми, особенно для тех, кто слаб здоровьем. Береги себя. Род ждёт продолжения, не томи”.

Она замолчала.

— Ещё есть, княгиня?

Кира кивнула, перевернула лист.

— “Я слышала, что князь ваш в трудах, а ты всё молчишь. Пиши чаще. Или не хочешь, чтобы в Киеве знали новости?”.