Чтение онлайн

— Я задаю вопросы. Они сами говорят. Людям легче говорить, когда думают, что ты их лечишь.

Он помолчал, затем тихо сказал:

— И тебе не противно?

Кира чуть сжала губы.

— Иногда противно. Но если я не буду слушать, другие будут. И используют это против нас.

Он посмотрел на её руку — на кольцо, на пальцы, пахнущие льном и дымом.

— Мы стали как купцы, — сказал он. — Только торгуем не воском.

— Мы стали как выжившие, — ответила Кира. — Купцы хотя бы честно торгуют.

Владимир криво усмехнулся.

— Честно? Ты не видела купцов.

— Я их видела.

— Тогда зачем так говоришь?

— Чтобы ты понял: мы не хуже их. Мы просто учимся.

Он снова опустил голову на её колени, теперь полностью, и лежал так, как ложатся только рядом с теми, кому доверяют всё тело.

— Я сегодня чуть не сорвался, — глухо сказал он в пол. — Мне показалось, что я прямо там возьму меч и… всё. Конец.

— Я знаю.

— Откуда?

— По твоим шагам. Ты вошёл, и у тебя плечи были деревянные. Пальцы белые. Ты так делаешь, когда держишься из последних сил.

Он фыркнул.

— Ты читаешь меня, как свои бересты.

— Я тебя вижу. Этого достаточно.

Он помолчал, затем сказал, совсем тихо, словно стыдясь:

— Я боюсь, что меня прогонят. Как щенка. Без места. Без имени.

Кира не сказала «не прогонят». Она просто провела рукой по его волосам ещё раз, медленно, от макушки к затылку.

— Скажи мне честно, — продолжил он, — если это случится, ты пойдёшь со мной?

— Да.

— Вот так просто?

— Вот так.

— А если тебя… — он замялся, — если тебя здесь будут держать? Против твоей воли?

Кира посмотрела на очаг.

— Тогда я буду делать то, что умею. Искать выход. Но не брошу тебя.

Он резко выдохнул, словно только этого и ждал.

— Я иногда думаю, что слишком сильно на тебя опираюсь.

— Опирайся. Только не дави.

Он тихо засмеялся.

— Ты даже это умеешь сказать так, будто это приказ.

— Это не приказ. Это правило.

— У тебя всё по правилам.

— Потому что без правил здесь тебя съедят.

Владимир приподнялся, сел ближе, почти вплотную к её ногам, и посмотрел ей в лицо, долго, внимательно, словно хотел запомнить.

— Ты устала, — сказал он.

— Устала.

— И всё равно сидишь.

— Потому что, если я лягу, я начну думать сильнее.

— Ты и сейчас думаешь.

— Сейчас я пряду. Это помогает.

Он наклонился и неожиданно ткнулся лбом в её живот — коротко, неловко, почти по-детски.

— Я сегодня… — он выдохнул, — я сегодня, когда орал, вспомнил Киев. Как отец сидел. Как он махнул рукой: «Берите». И всё. Я стоял, словно меня плевком отметили.

Кира положила ладонь ему на затылок.

— Это не уйдёт сразу, — сказала она. — Но ты можешь сделать так, чтобы это перестало быть крючком.

— Тем, что ты сказала?

— Тем, что я сказала. И тем, что ты будешь заниматься делами. Торг, охрана, дороги. Люди любят выгоду больше, чем чистую кровь.

— А честь?

— Честь они вспоминают, когда им выгодно.

Он помолчал, затем вдруг спросил:

— Ты правда меня любишь?

Вопрос прозвучал тихо, почти грубо, словно он боялся сделать его мягким.

Кира посмотрела на него спокойно.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты стараешься. Даже когда злишься.

Он усмехнулся.

— Отличная причина.

— Других здесь не дают.

Он кивнул, словно принял её слова.

— А ты меня не боишься?

— Боюсь.

— Чего?

— Что ты захочешь стать таким, как они, чтобы тебя приняли.

Владимир нахмурился.

— Я не хочу быть как они.

— Тогда не пытайся.

Он медленно поднял руку и коснулся её пальцев — не кольца, а кожи рядом, словно проверял, настоящая ли.

— Я сегодня… — начал он и снова замялся, — я сегодня хотел, чтобы ты была рядом там, на вече.

— Там меня бы сожрали глазами.

— А мне было бы проще.

— Я знаю.

— Тогда почему ты не пошла?

Кира ответила честно, без прикрас:

— Потому что я не твой щит для показа. Я твои глаза сбоку. Если я выйду на площадь, я стану мишенью, и все забудут про твою речь. Будут кричать про меня.

Он прищурился.

— Они и так кричат.

— Сейчас — тихо. На площади будет громко.

Владимир коротко кивнул.

— Ладно. Понял.

Он снова сел ниже, почти у её колен, и на секунду замер, словно собирался лечь опять, затем спросил:

— Ты хочешь, чтобы я остался этой ночью?

Кира не вздрогнула, только дыхание стало чуть глубже.

— Ты и так останешься. Двери не закрывай. Слуги любят подслушивать.

Он скривился.

— Псы.

— Здесь все подслушивают. Привыкай.

Он потянулся, снял пояс, бросил его рядом, затем стянул верхнюю одежду, остался в рубахе. Движения были простыми, не театральными, словно усталый человек раздевается, чтобы не мокнуть в поту.

— Я не буду… — внезапно сказал он. — Без твоего разрешения не трону.

Кира кивнула.

— Я знаю.

— Ты знаешь, но я всё равно скажу. Потому что мне важно, чтобы ты это слышала.

Кира на секунду закрыла глаза.

— Я слышу.

Он лёг рядом с лавкой, не на неё — на шкуру у очага, близко, чтобы тепло доставало, и положил голову ей на колени, как раньше, но уже спокойно, без нервных движений.

— Скажи ещё раз, — попросил он, очень тихо. — Про «сын рабыни».

Кира вздохнула и повторила медленно, чтобы он запомнил:

— Когда скажут, не бросайся. Скажи: «Да, я сын рабыни». Пауза. Если полезут дальше, добавь: «И моя мать была лучше, чем ваши из благородных родов».

Он хмыкнул, и в этом звуке впервые за долгое время было что-то живое.

— Они меня убьют глазами.

— Пусть. Глаза — не нож.

— А нож — это нож.

— Поэтому и не кричи. Говори спокойно. Они не любят спокойствие. Оно их злит сильнее.

Владимир пробормотал, словно для себя, повторяя: