Чтение онлайн

— Это можно устроить, — сказал он. — На следующем вече.

— Только не сразу, — предупредила Кира. — Пусть думают, что ты ничего не знаешь.

Он усмехнулся.

— Ты учишь меня обманывать, — сказал он.

— Я учу тебя быть осторожным, — ответила Кира.

Владимир снова взял кубок, поднял его, но не стал пить.

— Знаешь, раньше я думал, что княгиня — это просто украшение у очага, — сказал он.

— Ты ошибся, — ответила Кира.

— Да, — согласился он, улыбнувшись. — Ты не украшение. Ты инструмент.

Кира слегка приподняла подбородок.

— Тогда используй меня правильно, — сказала она.

Владимир поставил кубок на стол и накрыл её ладонь своей.

— Будь осторожна, Кира, — сказал он. — Если кто-то узнает, что ты столько знаешь, тебе не жить.

— Если кто-то узнает, — ответила она спокойно, — тебе не княжить.

Владимир замолчал, затем тихо засмеялся.

— Я никогда не думал, что буду бояться собственной жены, — сказал он.

— Не бойся, — ответила Кира. — Пока мы на одной стороне.

Он посмотрел на неё пристально, затем кивнул.

— Значит, на следующем вече я спрошу про варягов, — сказал он. — Спокойно, будто случайно.

— Именно так, — подтвердила Кира. — И следи за посадником, когда будешь говорить.

Он усмехнулся.

— Опять твои женские уловки, — сказал он.

— Они работают, — ответила Кира.

Владимир открыто рассмеялся.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал он.

Кира встала, подошла к очагу и подбросила щепку. Пламя вспыхнуло, осветив стены горницы.

— Только помни, — сказала она тихо. — Женщины говорят много, но слушают лучше всех.

Владимир посмотрел на неё и, помедлив, ответил:

— Это я уже понял.

Кира обернулась через плечо, задержав на Владимире взгляд — короткий, внимательный, будто оценивающий. Затем едва заметно кивнула, сдержанно, точно между ними промелькнул какой-то тайный, негласный договор, где слов не требовалось, а каждое движение значило больше, чем целый разговор.

За окном, в мутном вечернем сумраке, Волхов дышал сыростью — тянуло от воды глухо и пряно, воздух становился плотнее, будто промозглая влага проникала даже сквозь щели и щербинки в бревенчатой стене. Далеко на другом берегу, за чередой лодок, мерцали редкие огоньки.

В очаге угли вдруг треснули с резким, ломким звуком, прокатившимся по низким сводам горницы, — будто кто-то невидимый дал знак, и теперь решение, о котором молчали, стало весомым и окончательным.

В каморке стояла устойчивая, тяжёлая сырость — воздух казался мокрым, будто просачивался сквозь щели вместе с вечерней влагой, пропитывая всё вокруг до самых костей. От стен тянуло плесенью, этой древней, терпкой гнилью, а где-то ближе к очагу ощущался тонкий, едва уловимый запах тёплого воска, оставшийся после свечи, давно погасшей на дощатом столе.

Лучина к этому времени догорела, и на стене дрожало неуверенное пятно света — вытянутое, неровное, будто вспоминающее о себе, когда комната уже погружалась во мрак. В полутьме Кира сидела на низком, провалившемся тюфяке, поджав под себя босые ноги. Волосы распустились, спутались, упали на плечи тяжёлыми, влажными прядями — такой она позволяла быть себе редко, только в эти короткие минуты, когда ничто больше не требовало силы.

В углу, почти у самого пола, потрескивала в печи береста — в огонь летели тонкие полоски, на которых некогда чётко проступали синие чернила. Слова, короткие, сбивчивые заметки, исчезали в пламени, превращаясь в лёгкий пепел, взмывающий в темноту вместе с едким дымком.

Сверху, за низким потолком, вдруг раздался глухой, тяжёлый стук шагов — будто кто-то медленно ходил по доскам, осторожно ступая, стараясь не выдать присутствия. Затем в тишине поплыли приглушённые голоса; их едва можно было разобрать, в них слышалась сдержанность и какая-то скрытая тревога, словно собеседники боялись нарушить зыбкое, уязвимое спокойствие этого позднего часа.

— Опять ты не спишь, — сказал Владимир из-за двери.

Кира вздрогнула, узнав его голос.

— Войди, — сказала она.

Дверь скрипнула, и в проёме появился Владимир — без пояса, в одной рубахе, с растрёпанными волосами. Он нахмурился, увидев огонь в очаге.

— Что ты жжёшь посреди ночи?

— Бересту, — ответила Кира.

— Какую бересту?

— Старую, с записями, — сказала она.

Он подошёл ближе и посмотрел в очаг.

— Пахнет так, будто ты сожгла целую казну, — сказал он.

— Возможно, — тихо ответила Кира.

Владимир сел рядом с ней, и половицы скрипнули под его весом.

— Ты опять писала?

— Немного, — ответила Кира.

— Про кого писала?

— Про всех, — сказала она.

— Кира, — сказал Владимир, потирая глаза и вздыхая. — Ты бы хоть спала. Сколько ты уже так не спишь?

— Я не могу спать, — ответила Кира.

— Из-за чего?

— Не знаю, — сказала она. — Просто не могу.

Владимир замолчал, затем потянулся и взял с пола обугленный кусок бересты.

— Зачем ты сжигаешь записи?

— Чтобы никто не смог их прочесть, — ответила Кира.

— Я мог бы их прочесть, — сказал Владимир.

— Именно поэтому я их сжигаю, — ответила она.

Он усмехнулся, устало, но без обиды.

— Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь?

— И что же я делаю?

— Ты слушаешь, собираешь сведения, связываешь их воедино, — ответил Владимир. — К тебе женщины ходят чаще, чем к священнику.

— И это плохо?

— Это странно, — сказал он. — Раньше княгиня должна была прясть, а ты…

— Я тоже пряду, — прервала его Кира. — Сеть.

Владимир тихо засмеялся и покачал головой.

— И что тебе даёт эта сеть?

— Защиту, — ответила Кира.

— От кого?

— От всех, — сказала она. — Даже от тебя.

Владимир поднял взгляд и посмотрел на неё прямо.

— От меня тебе не нужно защищаться, — сказал он.

— Пока не нужно, — ответила Кира.

— Кира, — сказал он, нахмурившись. — Не говори так.

— Я не хочу спорить, — ответила она.

— Я и не спорю, — сказал Владимир мягче. — Просто мне не нравится, что ты так живёшь. Прячешься здесь, как мышь.