Чтение онлайн

— Что она хочет сказать? — Варвара подошла ближе.

— Она всегда говорит одно и то же. Только другими словами.

— Может, просто волнуется?

Кира посмотрела на неё, и Варвара сразу осеклась.

— У неё нет “волнуется”. У неё есть “проверяет”.

— Она… — Варвара запнулась. — Она знает, что… ну, что у вас… пока нет…

— Знает, — сказала Кира. — И каждое письмо — про это.

Она положила лист рядом с собой, прижала ладонью.

— “Не томи”, — повторила она вслух. — Это не просьба. Это приказ.

— А князь? — спросила Варвара. — Он знает, что она пишет?

— Не знаю. Он не спрашивает.

— Может, не хочет тревожить?

— Или боится, — сухо сказала Кира.

Варвара замялась, потом осторожно:

— А вы ей ответите?

— Зачем? Она не ждёт ответа. Она ждёт результата.

— Может, всё-таки написать хоть пару слов?

— Написать что? “Живы, пока не умерли”? Ей мало. Ей нужно имя. Имя ребёнка.

Варвара тихо опустила голову.

— Я слышала, — сказала она, — в Киеве говорят, будто она сама каждую ночь молится, чтоб род её продолжился.

— Молится, — отозвалась Кира. — И считает, что молитва — это приказ небесам.

Она взяла письмо, свернула, снова развернула — руки дрожали.

— Сколько их уже было? — спросила она. — Пять? Шесть?

— Семь, княгиня, — тихо сказала Варвара. — Я складывала. Все в ларце у стены.

— Сожги, — сказала Кира.

— Как? Все?

— Все.

— А если князь спросит?

— Пусть спрашивает.

Варвара не двинулась.

— Сожги, я сказала, — повторила Кира, резко.

Девушка подошла к очагу, развернула одно из старых писем, подожгла угол. Бумага вспыхнула, запахла палёным мёдом и чернилами.

Кира смотрела, как огонь съедает буквы.

— Она писала тебе когда-нибудь что-то доброе? — спросила Варвара, осторожно.

— Один раз, — Кира усмехнулась, коротко. — Когда я только приехала. Тогда писала: “Ты как весенний ветер в доме. Новгород оживёт”.

— И что потом?

— Потом поняла, что весенний ветер — это сквозняк.

Варвара молчала, мяла в руках тряпку.

— Может, это просто… стариковское, — неуверенно сказала она. — Они все такие.

— Она не старая, — тихо ответила Кира. — Она злая. Это не одно и то же. Передай Марте, — добавила Кира, — чтоб никому не говорила про письмо. Если кто спросит — скажи, что из Пскова, про торговлю.

— А если спросят, что там?

— Скажи, что не успели прочесть.

Варвара кивнула, но не ушла.

— Княгиня…

— Что?

— А вы… вы правда… боитесь её?

Кира посмотрела на неё внимательно.

— Я не боюсь. Я просто знаю, что она умеет ждать.

— И что?

— Те, кто умеют ждать, — опаснее всех.

Из угла донёсся звук — щелчок веретена, кто-то из девушек уронил нить.

— Подними, — сказала Кира, не оборачиваясь. — Не оставляй на полу.

Тишина снова повисла.

— Княгиня, — тихо сказала Варвара, — а может, князь сам ей напишет?

— Не напишет.

— Почему?

— Потому что он должен выглядеть сильным. А сильные не оправдываются.

— А вы?

— А я — должна молчать. Это и есть моя часть силы.

Варвара кивнула, но по глазам было видно, что не поняла.

Кира снова развернула письмо — смотрела, будто надеялась увидеть между строк хоть одно другое слово, человеческое.

— “Береги себя”, — прочитала она. — А дальше: “род ждёт продолжения”. Всё на своём месте.

— Может, она и правда переживает.

— Нет, Варвара. Она проверяет, жива ли я ещё.

— Княгиня… если бы можно было… ну, уйти отсюда, поехать куда-то.

— Куда? — коротко спросила Кира. — Куда ты поедешь от Малуши? Киев — её, Дорогобуж — её, даже сюда письмо приходит без сбоя.

Варвара тихо спросила.

— А если ребёнок всё-таки будет?

Кира подняла глаза.

— Тогда она скажет, что это её заслуга. Что молилась. Что благословила. Что всё благодаря ей.

— А вы?

— А я промолчу. Как всегда.

Она встала, подошла к очагу, забрала из рук Варвары последнюю бумагу и сама опустила в угли. Пламя подхватило её быстро, хрустнуло, будто ломалась кость.

Запахло чернилами и горячим воском.

— Всё, — сказала Кира. — Больше не будет.

— Пока, — тихо добавила Варвара.

Кира посмотрела на неё.

— Что — “пока”?

— Ну… пока не напишет снова.

— Не напишет, — сказала Кира. — А если напишет — письмо не дойдёт.

Она взяла с полки нож, срезала сургуч с нового ларца и опустила туда пепел.

— Пусть будет там, — сказала. — Под платьями. Пусть молчит.

Из-за двери донёсся стук — два раза, потом пауза.

— Князь идёт, — сказала Варвара.

Кира не ответила. Она сидела, глядя на пепел, как будто ждала, что тот остынет и остынет вместе с ней.

— Варвара, — сказала она наконец. — Если спросят, кто писал, скажи: не помнишь. Пусть думают, что письмо пропало.

— А если он спросит прямо?

— Скажи правду. Что было письмо. Что я прочла. И что ничего там не было.

— А если князь узнает, что сожгли?

Кира подняла глаза.

— Тогда скажи, что я не хотела держать яд в доме.

Варвара тихо выдохнула, поклонилась и вышла.

Кира осталась одна. В воздухе висел горький запах горелых чернил. Она положила ладонь на колени, туда, где ещё недавно лежало письмо.

«Она всё равно напишет снова, — подумала Кира. — Пока не получит ответ. Любой».

Но бумага уже догорела, и пепел рассыпался, как сахар на доске.

Гул в зале стоял такой, будто сам воздух напился вместе с людьми: шум заглушал все остальные звуки, сливал сотню голосов в вязкую, тягучую как мёд, кашу. Где-то в центре столов гремели кубки, звенели ложки, слышался мокрый чавкающий смех, в котором не было ни радости, ни облегчения, только усталость да злость, тщательно спрятанная под густой бравадой. В воздухе висел запах тушёной оленины, густой пар поднимался от жирных блюд, от тяжёлых кувшинов с мёдом, от сала, которое капало прямо на доски.