Чтение онлайн

— Варвара, — сказала она тихо. — Иди за мной.

Варвара поднялась из-за стены, как тень, и пошла следом. Когда дверь закрылась, в зале кто-то тихо сказал:

— Ну и стерва.

— Осторожней, — ответил другой. — Такие потом в памяти остаются.

— Долго ли? — спросил третий.

— Долго, — сказал седой. — У таких память — как ледяная вода. Не забывает.

Владимир поднял кубок, не глядя на них.

— Пейте, — сказал он. — За молчание.

И выпил до дна.

Она сидела на лавке, сутулившись, рубаха смялась и сбилась к боку, по белой ткани расползалось тёмное пятно крови — медленное, тяжелое, вязкое. В животе тянуло, ныло — будто кто-то внутри медленно, нарочно царапал острым гвоздём, не давая вздохнуть до конца. Лицо побледнело, губы были стянуты, взгляд цеплялся за пятно света на стене, чтобы не думать о боли.

В углу чадила лучина — огонь слабо трепетал, бросал на стены золотистые полосы, а запах горелого воска смешивался с тяжёлым, железным, почти ржавым запахом крови. Воздух был густой, спертый, наполненный тревогой, — казалось, что даже стены дрожат от напряжения.

Кира держала ладонь на животе — пальцы холодные, тонкие, не находящие себе места. На полу возле ног валялась грязная тряпка, вода в тазу мутнела, темнела, уходила в густой красноватый оттенок. Где-то за окном Волхов глухо шумел, стучал о берега — этот звук был далёким, будто кто-то говорил из-под воды, голос терялся и дробился, и невозможно было разобрать ни одного слова.

— Кира… — голос за дверью был сонный, усталый. — Ты не спишь?

Она не ответила.

Дверь скрипнула, вошёл Владимир, босой, с растрёпанными волосами, в одной рубахе. Зажмурился от света лучины, потом посмотрел на неё.

— Что случилось? — шагнул он ближе. — Опять?

Она кивнула.

Он остановился, глянул на таз, на ткань под ней. Лицо у него стало закрытым, будто камень.

— Сильно?

— Как всегда.

— Может, звать кого? Варвару, лекарку?

— Не надо. Уже всё.

Он подошёл ближе, присел рядом, глядя в огонь.

— Опять, — сказал он тихо. — Каждый раз жду, и каждый раз — опять.

Она молчала.

— Я думал… — он потёр шею. — Может, на этот раз. Ты сама говорила, что задержка была.

— Да, была.

— И что?

— И ничего.

— Может, это знак, — сказал он. — Может, не время.

— Может, — сказала она.

Он посмотрел на неё сбоку.

— Ты не плачешь?

— Нет.

— А выглядишь… — он замолчал. — Усталая ты.

Она усмехнулась.

— Усталая — это мягко сказано.

Он потянулся, осторожно коснулся её плеча.

— Ты… не злись, но я всё думаю… может, надо что-то сделать. Травы, заговоры, кто-то ведь знает, как помочь.

— Не надо, — резко сказала она.

— Почему? — удивился он. — Люди же…

— Люди умирают, — перебила она. — От трав, от родов, от всего этого.

— Ну, не все.

— Хочешь, я скажу тебе цифры?

Он нахмурился.

— Какие цифры?

— Треть, Владимир. Каждая третья умирает при родах. Если не сама, то ребёнок. Без разницы, кто первый.

— Откуда ты…

— Просто знаю.

Он долго молчал.

— А если не будешь пытаться, что скажут? — наконец произнёс. — Бояре ждут. Мать пишет. Все шепчут.

— Пусть шепчут, — сказала Кира.

— Кира…

— Что?

— Ты не понимаешь. Если ребёнка не будет — они скажут, что ты бесплодна. А потом — что ты мне не пара.

— Они уже говорят.

Он помолчал, потом тяжело выдохнул.

— Ну, пусть говорят.

Она посмотрела на него.

— Не “пусть”. Это твой род. Это твоя сила. А я… я просто между ними и тобой.

— Ты не между, — сказал он. — Ты со мной.

— Пока не родила.

Он резко повернулся к ней.

— Хватит.

— Что хватит? Я просто говорю, как есть.

— Как будто ты сама хочешь этого меньше всех.

— Я не хочу, — тихо сказала она.

Он замер.

— Что?

— Я не хочу детей.

Он моргнул, будто не понял.

— Как — не хочешь?

— Так. Не хочу. Не хочу умирать, Владимир.

— Никто не говорит, что умрёшь.

— Здесь все умирают.

— Не все! — с раздражением сказал он. — Ты жива, сильная, не какая-нибудь крестьянка. Тебя будут беречь.

— Беречь? — усмехнулась она. — Знаешь, сколько таких “берегли”? На кладбище — целые ряды.

— Хватит говорить так.

— А как? По-твоему, я должна радоваться, что снова кровь пошла? Или надеяться, что в следующий раз я не выживу?

Он сжал кулаки.

— Не говори глупостей.

— Это не глупости, это реальность.

Он сел ближе, потянулся, положил руку ей на живот.

— Слушай, — сказал он. — Не говори так. У нас всё будет. Вот увидишь.

— Что будет? — спросила она спокойно. — Похороны?

Он опустил руку.

— Не могу с тобой так, — произнёс он глухо. — Ты будто специально…

— Я просто устала бояться, — перебила она. — Каждый месяц одно и то же. Жду — и боюсь. И когда кровь идёт, мне не больно. Мне просто стыдно. Потому что ты смотришь вот так.

Он отвернулся.

— Не смотри так, — тихо добавила она.

— А как мне? — спросил он. — Как будто ничего?

— Да. Именно так.

Он горько усмехнулся.

— Ты странная. Все женщины молятся о ребёнке, а ты…

— А я молюсь, чтобы не умереть.

Он ничего не ответил. Пламя трепетало, пахло дымом и железом.

— Может, усыновим, — выдала она вдруг. — Возьмём кого-то. Мальчика. Или девочку.

— Что?

— Возьмём. Найдём сироту. Дадим имя, крышу, еду. Будет нашим.

— Это не то, — сказал он.

— Почему “не то”? Кровь? Кровь не делает человека.

— Род — делает.

— Род — тоже умирает, если в нём все мёртвые, — сказала она тихо.

Он молчал долго.

— Тебя не поймут.

— Пусть.

— И меня не поймут.

— Привыкнешь. Не впервой.

Он покачал головой.