Чтение онлайн

К несчастью для федералистов, их доклад прибыл в Вашингтон как раз в тот момент, когда пришло известие о подписании мирного договора между Соединенными Штатами и Великобританией. Поскольку объявление войны в 1812 году было отчасти блефом, чтобы заставить Британию серьёзно отнестись к американским требованиям, Мэдисон почти с самого начала начал добиваться мира; но он хотел заключить его на американских условиях, а именно прекратить как торговые ограничения Британии, так и, что ещё важнее, её политику принудительного набора.

Когда в марте 1813 года российское правительство выступило с предложением о посредничестве, Мэдисон направил двух уполномоченных вместе с Джоном Куинси Адамсом в Санкт-Петербург — Альберта Галлатина, уставшего от управления казной, и Джеймса А. Байярда, умеренного федералиста из Делавэра. Британцы отказались от посредничества России, но предложили начать прямые переговоры с Соединенными Штатами, которые в итоге состоялись в Генте, Бельгия, с августа по декабрь 1814 года. Мэдисон включил в состав мирной комиссии военного ястреба Генри Клея из Кентукки и Джонатана Рассела из Род-Айленда, который был послом в Швеции. Это была сильная комиссия, состоявшая из лучших представителей Америки; в отличие от неё, делегация Великобритании состояла из второстепенных лиц, а её первые лица были заняты европейскими делами.

Американская делегация представляла собой странную смесь личностей: эпатажный Клей вернулся домой после ночной азартной игры как раз в тот момент, когда пожухлый Адамс поднимался на молитву. Но благодаря Галлатину они нашли общий язык. Британцы начали с очень жестких условий — постоянная индейская резервация на Старом Северо-Западе, американская, но не британская демилитаризация на Великих озерах, уступка северного Мэна и доступ к реке Миссисипи. Американцы отвергли эти условия и, к удивлению англичан, казались невозмутимыми после известия о сожжении Вашингтона. Британцы, в свою очередь, продолжали медлить, надеясь на ещё более впечатляющую победу. Но, узнав о своих неудачах под Балтимором и Платтсбургом, британцы сдались и согласились на мир, который просто восстанавливал status quo ante bellum, не затрагивая ни одного из вопросов о правах нейтралитета и принудительного набора, которые стали причиной войны. Мнение герцога Веллингтона, будущего победителя при Ватерлоо, о том, что Америку нелегко завоевать, и уж тем более без военно-морского превосходства на Великих озерах, окончательно утвердило британцев в готовности пойти на мир, не получив ни одного из своих первоначальных условий. Договор был подписан в канун Рождества 1814 года.

Известие о мирном договоре достигло Вашингтона только 13 февраля 1815 года. Тем временем 8 января в Новом Орлеане Эндрю Джексон с войском численностью около 4700 человек одержал сокрушительную победу над пятью тысячами британских регулярных войск, которыми командовал генерал сэр Эдвард Пакенхем, шурин герцога Веллингтона. В состав войск Джексона входили регулярные войска, ополченцы и волонтеры, в основном из Теннесси и Кентукки; ему также помогали печально известный Жан Лафитт и сотни его собратьев-контрабандистов и пиратов, которые держали базу в Баратарии, в сорока милях к югу от Нового Орлеана. Британские колонны, окруженные туманом, шли под изнуряющим американским огнём, который продолжался несколько часов. В конце концов британцы объявили перемирие, чтобы вывести своих раненых, а затем отступили к флоту. Хотя британцы ещё несколько недель упорно пытались форсировать Миссисипи и взять Мобил, они сдались, когда пришло известие о заключении мирного договора.

Победа американцев под Новым Орлеаном была настолько ошеломляющей — британцы понесли две тысячи потерь, включая смерть генерала Пакенхема, а Джексон — семьдесят, — что американцы стали считать, что Соединенные Штаты действительно выиграли войну и диктуют условия мира, хотя мирный договор уже был подписан. Но победа Джексона действительно скрепила договор, а известие о ней основательно дискредитировало доклад Хартфордского конвента, который многие сочли изменническим актом. Федералистов презирали и высмеивали, и они так и не смогли оправиться в политическом плане.

Война не ослабила чувство ответственности американцев за просвещение мира, а наоборот, усилила его. В августе 1815 года Дэвид Лоу Додж, богатый торговец из Коннектикута, живший в Нью-Йорке, организовал Нью-Йоркское общество мира. Додж утверждал, что его общество было «вероятно, первым, которое когда-либо создавалось в мире для этой конкретной цели». Тем временем преподобный Ной Вустер из Брайтона, штат Массачусетс, написал книгу «Торжественный обзор военных обычаев» — язвительный обвинительный акт против войны, призывающий к созданию обществ мира. Книга была опубликована в декабре 1814 года и за следующие пятнадцать месяцев выдержала пять изданий, а в последующие годы вышло ещё множество. Вустер последовал собственному совету и в декабре 1815 года с помощью Уильяма Эллери Ченнинга создал Массачусетское общество мира, которое стремилось обратить «внимание общества на природу, дух, причины и последствия войны». В 1819 году Лондонское общество мира поставило американцам в заслугу создание модели обществ мира, которые создавались для «содействия общему улучшению человечества». [1723]

НЕСМОТРЯ НА ТО ЧТО ВОЙНА с Британией закончилась, воевать ещё предстояло, и, как следствие войны, у американцев теперь были корабли для ведения боевых действий. Во время войны Берберские государства воспользовались неспособностью Америки принять ответные меры и снова захватили американские торговые суда и заключили их экипажи в тюрьму. Однако после ратификации Гентского мирного договора между Соединенными Штатами и Великобританией американцы наконец-то получили свободу действий, и 3 марта 1815 года Конгресс объявил войну Алжиру. Соединенные Штаты направили в Средиземное море две эскадры общей численностью семнадцать боевых кораблей, самый большой военно-морской флот, который когда-либо собирала страна. Потеряв несколько кораблей, алжирцы капитулировали и подписали договор с Соединенными Штатами.

Оказавшись под угрозой мощных американских морских эскадр, Тунис и Триполи вскоре последовали алжирскому примеру. Американцы потребовали освободить не только своих пленных, но и пленных других стран. «Видеть, как звезды и полосы протягивают руку возмездия варварам и спасают от рабства несчастных, даже из далёких, но дружественных европейских стран», — с гордостью писал американский наблюдатель на месте событий, а также американцы на родине. Покончив с берберской практикой дани и выкупа, американцы совершили то, чего не хотела или не могла совершить ни одна европейская нация. Джон Куинси Адамс, находясь на новом посту в Лондоне в качестве посла в Великобритании, считал, что «военно-морская кампания Америки в Средиземном море была, пожалуй, столь же великолепной, как и все, что происходило в нашей летописи за все время существования нации». [1724]

Поэтому неудивительно, что американцы пришли к убеждению, что Гентский договор с Великобританией был написан на их условиях. Хотя договор, казалось бы, не решал ни одного из вопросов, вызвавших войну 1812 года, на самом деле он решал все. Правда, в договоре ни разу не упоминались вопросы принудительного набора и прав нейтралитета, которые были основными причинами войны, но это не имело значения. Дело было не только в том, что окончание европейской войны сделало спорными вопросы о правах нейтралитета; гораздо важнее было то, что результаты войны подтвердили то, что эти вопросы стали символизировать — независимость и суверенитет нации. Как заявил во время войны президент Мэдисон, отказ от войны объявил бы всему миру, что «американцы — не независимый народ, а колонисты и вассалы». [1725] Самое важное, что война закончилась, не поставив под серьёзную угрозу великий революционный эксперимент по созданию ограниченного республиканского правительства.

Президент Мэдисон понимал это с самого начала и вел себя соответствующим образом. Незадолго до начала войны, отмечает Ричард Раш, Мэдисон предположил, что «разница между нашим правительством и другими, к счастью, заключается в следующем: здесь правительство выполняет тревожную и трудную задачу, а народ стоит спокойно — не давит, не гонит, … тогда как в других местах правительству легко, а народ [вынужден] терпеть и делать все, как диктуют амбиции, воля или любой непосредственный импульс». По словам Раша, Мэдисон не был похож на других людей; его ум был «плодороден и глубок для такого рода размышлений». [1726]

К ужасу как друзей, так и врагов, Мэдисон сохранял удивительное спокойствие во время катастрофических событий войны. Лучше допустить вторжение в страну и сожжение столицы, чем укреплять государственную власть на европейский монархический манер. Это была республиканская война, которую Мэдисон стремился вести по-республикански. Даже во время войны президент продолжал призывать к эмбарго как к лучшему средству борьбы с ней. Как заметил его секретарь военно-морского флота Уильям Джонс, республиканские принципы Мэдисона были источником его кажущейся слабости в руководстве. «Президент, — заметил Джонс в 1814 году, — добродетелен, способен и патриотичен, но… ему трудно приспособить к кризису некоторые из тех политических аксиом, которым он так долго потакал, потому что они имеют основание в добродетели, но которые в силу порочности времени и крайней необходимости требуют некоторого смягчения». [1727]