Чтение онлайн

Мэдисон сопротивлялся этому ослаблению республиканских политических аксиом. Он знал, что республиканский лидер не должен становиться Наполеоном или даже Гамильтоном. Хотя он и пытался руководить Конгрессом, он не требовал от него ничего, и он не использовал патронаж исполнительной власти, чтобы завоевать влияние. Не имея прецедентов военного времени, которыми он мог бы руководствоваться, он сознательно принял административную неразбериху и неэффективность, военные неудачи и оппозицию со стороны федералистов и даже некоторых членов своей собственной партии, будучи уверенным, что в республике сильное исполнительное руководство может лишь поставить под угрозу принципы, за которые велась война. [1728]

Как заявил город Вашингтон в официальном послании президенту, меч войны обычно использовался в ущерб «гражданской или политической свободе». Но с президентом Мэдисоном в войне против Британии дело обстояло иначе. Президент не только сдерживал меч «в должных пределах», но и руководил «вооруженными силами в пятьдесят тысяч человек, которым ежегодно выделялись многие миллионы, не нарушая ни одного политического, гражданского или религиозного права». Как отметил один из его почитателей, Мэдисон противостоял как могущественному внешнему врагу, так и широко распространенной внутренней оппозиции «без единого суда за измену или даже без единого преследования за клевету». [1729]

Хотя историки с трудом оценивают достижения Мэдисона, многие современники, безусловно, понимали, что он сделал. Поэтому неудивительно, что в честь Мэдисона названы пятьдесят семь городов и округов по всей территории Соединенных Штатов — больше, чем в честь любого другого президента. [1730]

С распространением подобных настроений неудивительно, что американцы стали считать войну 1812 года «второй войной за независимость». Война, утверждали они, наконец-то придала им «национальный характер», то, о чём Джордж Вашингтон и другие только мечтали тремя десятилетиями ранее. В результате войны, говорил Альберт Галлатин, народ «стал более американским; он чувствует и действует как нация». [1733] Внутренняя борьба, продолжавшаяся с 1789 года за направление развития Соединенных Штатов, наконец, казалось, закончилась. Теперь люди призывали покончить с партийными склоками и объединиться в одну великую семью. Великий республиканский эксперимент выстоял. «Наше правительство теперь так прочно стоит на республиканском пути, — уверял Джефферсон Лафайета во Франции, — что его нелегко будет монархизировать с помощью различных форм». [1734]

К концу войны 1812 года Соединенные Штаты в сознании своих граждан стали нацией, с которой нужно считаться. Население страны, приближавшееся к численности населения Англии, стремительно росло и составляло уже почти восемь с половиной миллионов человек, включая полтора миллиона афроамериканцев. За двадцать пять лет, прошедших после первой переписи населения в 1790 году, численность населения более чем удвоилась — и продолжала расти быстрее, чем почти все остальные страны западного мира.

В 1815 году Соединенные Штаты состояли из восемнадцати штатов и пяти территорий. К первоначальным тринадцати штатам были добавлены Вермонт (1791), Кентукки (1792), Теннесси (1796), Огайо (1802) и Луизиана (1812). Территориями стали Индиана (1809), Иллинойс (1809), Мичиган (1805), Миссисипи (1798) и Миссури (1812). Соединенные Штаты не только удвоились в размерах, но и кардинально изменили своё старое общество восемнадцатого века, особенно на Севере. Американцы, или, по крайней мере, северяне, были более эгалитарными, более предприимчивыми и более уверенными в себе, чем в 1789 году.

После падения Наполеона и реставрации Бурбонов во Франции Европа переживала консервативную реакцию на десятилетия революционных потрясений, оставив Америку единственным маяком республиканизма, оставшимся в монархическом мире. Эмоциональная связь американцев с Британией была наконец разорвана, и они обрели новое чувство собственного национального характера. Их взгляд был обращен уже не на восток через Атлантику, а на запад, на свой обширный континент. Все, кто родился в Америке в возрасте сорока лет и старше, когда-то были монархическими подданными Его Величества Георга III; все, кто был моложе сорока — а они составляли более 85 процентов населения, — родились республиканскими гражданами молодых Соединенных Штатов. Поколение, создавшее Конституцию и запустившее новое федеральное правительство, уходило, и появлялось новое поколение американцев.

Из сорока одного члена, присутствовавшего на последнем заседании Конституционного конвента в 1787 году, в живых осталось только одиннадцать, и лишь двое из них по-прежнему активно влияли на национальную политику: Президент Мэдисон, последний президент, носивший волосы в косе, и Руфус Кинг, сенатор от Нью-Йорка. Чарльз Пинкни, ещё один рамочник, ушёл в отставку из законодательного собрания Южной Каролины в 1814 году, но его политическая карьера не закончилась: он успешно баллотировался в Конгресс в 1818 году. Когда Мэдисон покинул президентский пост в 1817 году, он и государственный секретарь Монро были единственными членами его администрации, которые занимались общественной деятельностью в начале формирования нового национального правительства. Текучесть кадров в Конгрессе была ещё более драматичной. Почти все основные лидеры конгресса в 1815 году были моложе сорока лет, включая Генри Клея, Лэнгдона Чевса, Джона К. Кэлхуна, Уильяма Лоундеса и Феликса Грюнди. [1735]

К 1815 ГОДУ ПЕРЕМЕНЫ ПРОИСХОДИЛИ ПОВСЮДУ, но особенно на Севере. Война 1812 года очистила воздух от многих традиционных представлений о коммерции и позволила американцам, по крайней мере в северных штатах, более честно оценить увлеченность своего общества экономическим развитием и зарабатыванием денег. К 1815 году новое поколение лидеров было гораздо менее склонно разглагольствовать о навязчивом приобретательском характере американского общества и гораздо лучше понимало важность отечественного производства и внутренней торговли для растущего богатства нации.

Благодаря эмбарго и актам о невмешательстве, из Великобритании стало поступать гораздо меньше промышленных товаров, а это означало рост цен на них. Это, в свою очередь, привело к резкому увеличению числа патентов, а также побудило все большее число инвесторов переводить свои капиталы из заморских перевозок в отечественное производство. До 1808 года в Соединенных Штатах существовало всего пятнадцать хлопчатобумажных фабрик, а к концу 1809 года их стало уже восемьдесят семь. Повсюду на Севере, но особенно в Новой Англии, возникали небольшие фабрики. «Наши люди страдают от „хлопковой лихорадки“, как её называют», — заявил Мозес Браун из Род-Айленда в 1810 году. «Все места почти заняты хлопковыми фабриками… Прядение пряжи и изготовление тканей стало нашим главным делом». [1736]

Пригласив в 1790 году на Род-Айленд английского иммигранта Сэмюэля Слейтера, Браун сам способствовал этому взрыву фабрик. Он помог Слейтеру использовать свои знания о машинах для производства хлопчатобумажных тканей, которые тот тайно вывез из Англии, для создания фабрики. К 1794 году Слейтер построил большую часть фабрики, которая сохранилась до наших дней в городе Паутакет, штат Род-Айленд. К 1795 году он построил вторую мельницу, а в период с 1803 по 1807 год он и его компаньоны открыли ещё двенадцать. Из всех мельниц, существовавших в Соединенных Штатах в 1808 году, почти половина принадлежала Слейтеру и его компаньонам или кому-то из его бывших работников. В период с 1808 по 1812 год эмбарго и война привели к созданию тридцати шести хлопчатобумажных и сорока одной шерстяной фабрик в Род-Айленде и южном Массачусетсе. «Здесь, вероятно, ведется больше дел, чем на любой другой фабрике в Америке», — заявил молодой священник, описывая Слейтерсвилл, Род-Айленд, в 1812 году. «На месте, где несколько лет назад стояло всего два-три дома, теперь находится деревня из 64 семей и 500 человек, так или иначе занятых на фабрике». [1737]