Чтение онлайн

Пожалуй, единственное, что нравилось Хадзуки в своем существовании в «Нараку Индастриз» — стабильность. Но выпади ей возможность, она променяла бы ее и сытую жизнь на свободу.

Хадзуки принялась за еду. Все, как всегда, было безупречно. Ей ни разу не подали подгоревший тамаго-яки или слипшийся в клейкую массу рис. В «Нараку Индастриз» все было возведено до идеала: от температуры блюд до вкуса каждого рисового зернышка. Совершенство достигало такой степени, что временами Хадзуки сомневалась — настоящая ли это еда или лишь симуляция вкуса.

Она сделала глоток мисо-супа — теплого, чуть солоноватого от ферментированной пасты. Этот вкус напоминал ей слезы, которые она запрещала себе проливать, опасаясь последствий. Последний раз, когда позволила себе слабость, ей пришлось объясняться перед оябуном. А чувства, как она хорошо усвоила, здесь были никому не нужны.

За проявление эмоций Цукамото не ругал — он назначал «лечение». Кампо [?? — традиционная японская система медицины, часто — травяные отвары] — курс травяных отваров, под предлогом борьбы со стрессом. Отказаться она не могла. Месяц, проведенный под действием этих снадобий, растворился в тумане: все чувства и эмоции притупились, все живое — стало глухим. Будто отвары обнуляли ее изнутри.

С тех пор Хадзуки поклялась себе: больше ни единого повода для «лечения». Она научилась контролировать каждую мимическую мышцу, каждое движение зрачка уцелевшего глаза, каждую интонацию. Даже если внутри все клокотало, снаружи Хадзуки казалась бесстрастной и примерной. Она могла позволить себе разве что легкую улыбку, которую Цукамото воспринимал за благодарность и довольство жизнью, не подозревая, что она предназначалась не ему и не «Нараку Индастриз», а образам в ее голове.

Она доела остатки риса, перемешанным с липким неприятным натто, и положила палочки поперек тарелки. Промокнула губы салфеткой и взяла небольшую чашку с имбирным чаем — в горячей воде плавал нарезанный пластинками высушенный имбирь, который вырастили в теплице, подобной чайной плантации на крыше.

Когда с завтраком было покончено, она молча вернула поднос с грязной посудой дрону-курьеру. В ее здоровом глазу не мелькнуло ни тени благодарности. Только в воображении продавщица из маленького магазинчика по соседству добродушно болтала о своих внуках, пока Хадзуки неторопливо ела рамэн, не стесняясь шумно втягивать толстую яичную лапшу. Такая лапша никогда не использовалась в традиционных рецептах рамэна от «Нараку Индастриз» — поэтому в своем воображении она и выбирала именно такую.

Хадзуки мысленно проводила дрона-курьера: «До встречи за обедом, дружок». Дверь за ним мягко щелкнула, оставив ее в тишине. В углу под потолком тихо зажужжала камера — объектив лениво повернулся, следя за каждым движением. Наблюдение не прекращалось ни на секунду.

Уединение допускалось — в ванной комнате или за ширмой для переодевания, — но даже это время было строго отмерено и регламентировано. Стоило Хадзуки задержаться, как на оптический протез приходило системное напоминание. Если и после этого она не возвращалась в поле зрения камеры и не отправляла запрограммированный запрос «Разрешите еще три минуты» — ни секундой больше, — в комнату незамедлительно входила охрана.

В ожидании задач на сегодня, Хадзуки позволила себе раскрасить свой солнечный день яркими штрихами. Попрощавшись с приветливой продавщицей и ласково погладив кошку за ухом, она легкой походкой направилась вдоль улицы — мимо цветущей белой сакуры и уличных музыкантов.

Небо было безмятежно-голубым — таким же, как до второй аварии на Фукусиме. По нему лениво плыли пушистые облака, сквозь которые пробивались солнечные лучи. Они мягко рассеивались, играя бликами на витринах и крошечных зеркальцах велосипедов. В ее мире не было машин — только велосипеды с плетеными корзинками да редкие мопеды, тихо шуршащие по гладкому асфальту.

Она ненадолго остановилась, пропуская стройную девушку с белыми волосами до плеч и длинной челкой, скрывающей глаза. Ее цветочное кимоно не вызывало тревоги, как те, что носили сотрудники «Нараку Индастриз». Напротив — оно навевало покой, как дуновение легкого ветерка с гор.

Протез вернул ее к реальности, отдав в голову звуком входящего уведомления. Хадзуки открыла глаза. Тишина. Стены. Лампа под потолком. Безвременье.

[ЛАБОРАТОРИЯ СЕДЬМОГО УРОВНЯ: изготовление кампо]

[УХОД ЗА ПАЦИЕНТОМ: лечение народными средствами Старой Японии]

У Хадзуки невольно приподнялись брови. Первая задача ее не удивила — ее и раньше направляли в лаборатории разного уровня. Ее не допускали к секретным исследованиям, но поручали выполнять мелкие задания вроде приготовления традиционного кампо. Что происходило дальше, она точно не знала, только то, что на основе ее заготовок синтезировали препараты, сочетая древние рецепты с передовыми биотехнологиями.

Но то, что было для нее в новинку, — уход за пациентом. Кто он? Чем болен? Почему ее подпускают так близко? Неужели ей действительно позволят поговорить с кем-то живым, помимо Цукамото? Возможно, это проверка? Что, если пациент — ловушка, на которую Хадзуки не должна клюнуть? Что, если оябун хочет проверить — посмеет она с ним заговорить или нет? Эти вопросы не давали ей покоя.

Хадзуки поднялась, стараясь не показывать своей нервозности и возбуждения. Она все увидит и поймет, чего от нее ждут, на месте. А пока ей нужно послушно спуститься в лабораторию седьмого уровня и заняться приготовлением кампо.

Она надела хакуэ [?? — дословно «белая одежда», униформа специалиста или медицинский халат], на рукавах которого серебрились символы здоровья и духа. На спине сияла эмблема «Нараку Индастриз» — тот же демон, что красовался на уличной одежде по всему Эйфукучо, но здесь, в редком исключении из общего стиля, он был не алым, а выполненным в том же благородном серебре, что и знаки на рукавах.

Она вышла из комнаты и направилась по извилистым коридорам, следуя тонкой серебристой линии на полу — визуальный ориентир обеспечивал ей протез и не был виден чужому глазу. Лифт распахнулся, стоило Хадзуки только подойти к нему, будто «знал» о ее приближении. Хадзуки напряглась, метнув взгляд в угол, из которого за ней наблюдала камера, напоминая — каждый ее шаг под контролем.

Небо слилось с неоновыми огнями верхушек небоскребов и стремительно исчезло из виду. За стеклом лифта мелькнули тесно прижавшиеся друг к другу здания корпорации и тоже растаяли в темноте. Лифт нес Хадзуки все глубже, в недра земли, будто собираясь похоронить ее заживо.

Створки плавно разъехались. Хадзуки шагнула в стерильную белизну коридора, прошла несколько метров и остановилась перед массивной бронированной дверью. Стандартная процедура проверки биометрии, без которой Хадзуки не могла зайти даже в свою комнату.

За дверью — еще один коридор. Серебристая линия указывала на знакомый кабинет, в котором Хадзуки была уже не раз. Воздух в нем был пропитан ароматами имбиря, корня солодки, сушеного юдзу, измельченного чага… Здесь пахло, как в аптеке времен эпохи Эдо [Эпоха Эдо (1603–1868), также известная как период Токугава, — важнейший этап в истории Японии, когда страной фактически управлял сёгунат Токугава, а император оставался номинальным правителем]. Хадзуки не могла знать этого наверняка, но, чувствуя запах лаборатории, у нее всегда возникала эта ассоциация. Стеклянные шкафы были плотно заставлены керамическими банками с каллиграфическими надписями, а на длинном деревянном столе стояли весы, фарфоровые ступки и сушильные устройства.