Чтение онлайн

Несмотря на рост числа новых буржуазных землевладельцев, общее число земельных собственников в Италии сократилось на протяжении 1861–1881 гг. почти на 800 тыс., т. е. примерно на 1/5 [400]. Эта цифра дает хотя бы приблизительное представление о том, какими темпами и в каких масштабах происходила экспроприация крестьянских наделов. Но крестьяне-собственники издавна составляли в Италии лишь часть класса мелких самостоятельных производителей в деревне, другая же его часть вела свое хозяйство на началах испольщины или издольной аренды земли у помещика. Пролетаризация широко затронула и эти категории крестьянства: в частности, удельный вес крестьян-издольщиков в составе самодеятельного сельскохозяйственного населения Италии снизился за 10 лет (1871–1881 гг.) с 17 до 13,7 %[401].

Другим аспектом процесса первоначального накопления было превращение богатства в капитал. В 60–70-е годы оно происходило в Италии по преимуществу в кредитно-финансовой сфере при активнейшей стимулирующей роли механизма государственного долга.

Кредитором государства выступал прежде всего эмиссионный Национальный банк, поставленный в привилегированные условия введением в 1866 г. принудительного курса на его банкноты: банкноты освобождались от обязательного размена и должны были приниматься к уплате по их номинальной стоимости, превращаясь в основное платежное средство внутри страны. За 6 лет после введения принудительного курса Национальный банк ссудил правительству в общей сложности 828 млн. лир[402]. Однако монопольное право выпуска неразменных банкнот, приравненных к государственным деньгам, позволяло Национальному банку непрерывно увеличивать их обращение сверх той суммы, которую он предоставлял в распоряжение казначейства: к концу 1867 г. такое превышение составило 222 млн. лир, а к 1870 г. — 422 млн. лир[403]. Из создававшейся таким образом инфляционной конъюнктуры банк извлекал большие выгоды для себя — к вящему недовольству других финансовых группировок, не причастных к его привилегиям.

В 1874 г. правительство пошло на ограничение привилегий Национального банка, передав право эмиссии банкнот с принудительным курсом консорциуму, в который вошло еще 5 более мелких банков. Принудительный курс присваивался только банкнотам, выпускавшимся в счет займа государству, которые впредь должны были и по внешнему виду отличаться от обычных кредитных билетов. Обращение банкнот с принудительным курсом было этим стабилизировано на уровне 1 млрд. лир. Но рост обращения кредитных билетов приостановился лишь для мелких банков, тогда как билеты Национального банка продолжали обращаться во всё возрастающем количестве (312 млн. лир в 1875 г., 461 млн. — в конце 1881 г.)[404]. Если учесть, что до введения принудительного курса банкноты Национального банка обращались на сумму около 100 млн. лир, — следует заключить, что система государственных займов способствовала значительному укреплению его финансовой мощи.

Широко прибегало государство и к займам, размещавшимся посредством выпуска невыкупаемых облигаций: в 1861 г. был объявлен такой заем на сумму в 500 млн. лир, в 1866 г. — на 350 млн. лир[405]. Приобретение государственных облигаций поощрялось премией в размере около 30 % их номинальной стоимости, что обеспечивало их держателям годовой процент значительно выше номинального (7 вместо 5)[406]. Таким образом, и по этой линии государственный долг действовал как средство ускоренной мобилизации капиталов.

О том, какую роль в накоплении капиталов играла на этой стадии сфера кредита, косвенно свидетельствует тот факт, что за двадцатилетие 1861–1881 гг. она показала рост дохода на 1000 %, оставив далеко позади все другие отрасли хозяйства, даже те, которые в этом отношении выросли наиболее значительно (страхование — на 150 %, торговля — на 117 %, морской транспорт— на 81 %)[407].

В процессе первоначального накопления в итальянских землях создавался внутренний рынок для капитализма, с объединением страны значительно увеличившийся вширь. Товарность экономики даже самых отсталых районов быстро возрастала благодаря развитию в общенациональном масштабе новых транспортных средств. Например, постройка одной только Адриатической железной дороги к началу 70-х годов произвела — по свидетельству вдумчивого исследователя итальянского Юга Леопольдо Франкетти — целую экономическую революцию в Абруццах и Молизе: открылись широкие возможности сбыта местной сельскохозяйственной продукции, цены не нее поднялись вдвое, начали возделываться новые культуры и т. д.[408].

Лишь за четыре года (1876–1880) количество свежего винограда, вывезенного по железной дороге через Болонью из трех провинций области Абруццы (Аквила, Кьети, Терамо), выросло почти в 5 раз[409]. Рост рыночных связей способствовал хозяйственной специализации по районам и отделению промышленности от земледелия.

Итальянская промышленность, находившаяся в момент объединения в основном на ремесленно-мануфактурной стадии с выходом на общенациональный рынок получила важнейший стимул для перестройки на базе машинной техники. В 60–70-е годы в Италии начало укореняться крупное фабричное производство, хотя промышленный переворот был еще далек от завершения и его экономический эффект сказывался пока лишь в незначительной степени: к 1881 г. чистый продукт обрабатывающей промышленности вырос всего на 27 процентов по сравнению с 1861 г.[410]

Наибольшие сдвиги промышленный переворот внес за два десятилетия в развитие текстильного производства. По утверждению видного деятеля «правой» Марко Мингетти, за период с 1863 по 1876 г. количество веретен в хлопчатобумажной промышленности увеличилось с 400 тыс. до 750 тыс., в шерстяной — с 200 тыс. до 300 с лишним тыс.[411]. Сравнительно быстро революционизировалась шелковая промышленность — в частности, прядение и особенно кручение шелка, обособившееся в самостоятельную отрасль, где уже к началу 80-х годов фабрика вытеснила домашний промысел и решительно преобладала над мануфактурой.

В других отраслях обрабатывающей промышленности переход к машинной технике и крупному производству совершался гораздо медленнее. Тяжелой промышленности в собственном смысле этого слова практически еще не было: техническая база черной металлургии была весьма отсталой, машиностроение было представлено лишь несколькими крупными предприятиями. Почти не была затронута промышленным переворотом и добывающая промышленность.

В географическом отношении развитие крупного машинного производства почти всецело ограничивалось северными областями. В 1876 г. на долю Севера приходилось не менее 86 % производственных мощностей итальянского шелкопрядения, около 3/4 веретен, занятых в прядении шерсти, почти 9/10 веретен, занятых в хлопкопрядении, примерно 4/5 машинного производства льняной и пеньковой пряжи[412].

Доля промышленности в формировании национального дохода была еще очень незначительной и на протяжении 1861–1881 гг. даже сократилась (с 20,3 до 17 %) вследствие роста удельного веса сектора торговли, транспорта и услуг[413]. Основой итальянской экономики еще долгое время будет оставаться сельское хозяйство, которое в рассматриваемый период давало почти 58 % национального дохода и поглощало примерно такую же часть самодеятельного населения страны[414].

Еще в эпоху Рисорджименто в итальянской деревне началось развитие капиталистических отношений, которое было серьезно ускорено национальным объединением[415]. Но оно приобрело в различных областях страны совершенно разные формы и масштабы.

В Северной Италии капиталистический уклад в сельском хозяйстве в 60–70-е годы был уже бесспорно господствующим. Значительной частью земель владела буржуазия, но и во многих дворянских имениях применялись типично капиталистические методы ведения хозяйства. Сложился особый слой капиталистических предпринимателей в земледелии — крупных арендаторов. Наемный труд в аграрной экономике Севера преобладал над трудом мелких самостоятельных производителей, крестьянская собственность на землю сохранилась лишь в горных районах, а среди крестьян-испольщиков происходила все более отчетливая имущественная дифференциация.

Более консервативный характер имело сельское хозяйство большинства областей Центра, где проникновение буржуазии в сферу поземельных отношений произошло задолго до того, как капитал оказался в состоянии подчинить себе сельскохозяйственное производство, и не сопровождалось радикальным изменением его традиционного уклада. Как переходная форма от феодальных отношений в деревне к капиталистическим здесь еще за несколько столетий до объединения Италии возникла испольщина классического типа, которая продолжала господствовать в Тоскане, Умбрии и Марках и в рассматриваемый нами период. Следствием этого был низкий уровень товарности сельского хозяйства, примитивность сельскохозяйственной техники, сохранение элементов личной зависимости крестьянина от собственника земли. Рост влияния капитала на жизнь села проявлялся по преимуществу в усилении ростовщической эксплуатации крестьян-испольщиков.