Чтение онлайн

Появляются те самые три точки, которые означают, что он снова печатает. И внутри поднимается волна надежды.

Перри: Сегодня ухожу пораньше, так что вы тоже можете завершать день пораньше.

Я выдыхаю. Это было почти как диалог. Но всё же почти.

Перри: И, Лайла… Я яблочно ценю ваши усилия на этой неделе.

Я чуть не ахаю. Он живой! Настоящий, мыслящий человек! И он заметил мои попытки добавить немного веселья в его день.

Но я всё же чувствую, как внутри включается механизм самосдерживания. Надежды — это хорошо. Но завышенные ожидания? Не стоит.

Один каламбур — ещё не дружба. Тем более что «дружелюбные подколки» нигде не прописаны в моих должностных обязанностях. Марли, конечно, не раз повторяла, что я сама вправе устанавливать границы в работе, ориентируясь на свой уровень комфорта. А у меня этот уровень гораздо ближе к «дружу со всеми», чем к «деловая и холодная».

Я встаю и потягиваюсь, радуясь, что наконец могу размять ноги после стольких часов за столом.

Окидываю взглядом нашу захламлённую гостиную. Наверное, стоило бы потратить пару часов на уборку после того, как мы сходим за Джеком, особенно учитывая, что у него сегодня тренировка по футболу, а потом уже точно будет не до этого.

Наш дом вполне просторный для нас двоих, но по общим меркам — крохотный. В теории, при таких размерах убираться должно быть проще. Но уборка стала одной из тех вещей, которые раньше казались простыми, а теперь ощущаются как непреодолимая гора.

В этом списке когда-то было всё: просто встать с кровати, почистить зубы, сварить кофе. Про душ или поход в магазин я вообще молчу. Я, честно говоря, до сих пор не понимаю, как мы вообще выживали в первые месяцы после смерти Тревора.

Сейчас всё стало легче. Почти всё. Но прошло уже достаточно времени, чтобы я наконец начала разбирать завалы сложных чувств, которые таскаю с собой каждый день. Например, мысль о том, насколько Тревор придавал значение чистоте дома. И тому, чтобы и Джек, и я всегда выглядели безупречно.

Я ведь никогда раньше не халтурила. И иногда думаю, может, поэтому теперь позволяю себе быть немного мягче к себе.

Потому что могу.

Чувство вины, острое и знакомое, подступает к груди, сдавливая лёгкие. Тревора больше нет, и мне облегчение от того, что не надо больше держать дом в идеальной чистоте?

Я отмахиваюсь от этой мысли — прямо в угол, к пылинкам, и начинаю искать обувь. Почти пора идти встречать Джека с автобуса. Всё равно это приятнее, чем подметать полы.

Он спрыгивает с автобуса с сияющей улыбкой и липкими руками. В одной руке — гигантский лист ватмана, в другой — леденец-кольцо. С него капает сироп, окрашивая кожу в синий цвет. Губы у него тоже синие. И почему-то это делает его ещё милее.

— Мамааа, ты меня сдавила, — жалуется он, когда я подхватываю его на руки.

Я ставлю его на тротуар, стягиваю рюкзак с плеч — в нём, наверное, половина школьной библиотеки. Вешаю себе на спину и подталкиваю Джека в сторону дома.

— Что за картина? — спрашиваю я. Он разворачивает лист, пока мы идём.

— Наша семья, — объясняет он. Показывает на фигурку с левого края. — Это ты. А вот это — я рядом с тобой.

— Здорово получилось, Джек. А это что наверху? — я указываю на нечто, похожее на самолёт над деревьями.

— Это папа. Он в своём истребителе. Смотрит на нас с небес.

У меня сжимается сердце. (Оно вообще когда-нибудь отпустит?) Джек был слишком маленький, чтобы помнить отца, но он слышал эту историю столько раз, что знает, как он погиб. И знает, что погиб, служа своей стране.

— А если это папа на истребителе, то кто вот тут, внизу? — я указываю на ещё одну фигурку, стоящую по другую сторону от Джека.

— Это мой новый папа.

О. Вот это да.

Я прочищаю горло.

— Новый папа, да?

— Ага. У моей подружки Хлои в школе родители развелись, и мама ушла, а потом папа привёл новую маму. Теперь у неё их две. Настоящая мама и… ну, ещё одна. Лестничная мама (*stairmom).

Я едва сдерживаю смешок.

— Думаю, ты хотел сказать «мачеха» (*stepmom), солнышко.

— Точно! Мачеха. А у меня будет новый папа? Лестничный… ой, ступенчатый… ну, ты поняла. Отчим?

Мы доходим до крошечного крыльца, и я сажусь на ступеньку. Джек идёт на лужайку и начинает выискивать четырёхлистные клеверы. Уже поздновато для них — трава почти перестала расти, и до весны стричь её точно не придётся. Но я рада, что он занят и у меня будет минута, чтобы собраться с мыслями.

— Хлоя сказала, что её папа нашёл мачеху в баре, — сообщает Джек. Он лежит на животе, ноги вытянуты назад, лицо почти касается пожелтевшей травы. — А что такое бар? Это как магазин людей?

Господи, этот ребёнок…

— Бар — это немного сложнее, — говорю я. — Это место, куда взрослые ходят, чтобы выпить… ну, специальные взрослые напитки. Иногда они там знакомятся с другими людьми. Но это не магазин. Это больше похоже на… поиск друзей. Ты решаешь, кто тебе нравится, с кем хочешь проводить время.

Он поднимает голову и внимательно на меня смотрит.

— А если ты пойдёшь в бар, ты тоже найдёшь отчима?

Я пожимаю плечами.

— Может быть. Но я могу встретить кого-то и в другом месте. Не обязательно в баре.

Он встаёт, отряхивает рубашку.

— Пойдём поищем?

Я прищуриваюсь.

— Отчима?

Он кивает. Лицо такое серьёзное, что сердце у меня чуть не лопается.

— Джек, а что это за внезапный интерес к новому папе? — Я подтягиваю его ближе и сажаю к себе на колени. — Мы ведь с тобой давно вдвоём. Почему вдруг отчим?

Он шмыгает носом, ковыряет корку на локте, смотрит в землю. Плечо дёргается в лёгком пожатии.

— Не знаю.

— Джек, — мягко говорю я. — Ты же знаешь, что можешь сказать мне всё, правда?

Он тяжело выдохнул.

— Я не хочу. Потому что ты просто скажешь, что можешь пойти со мной, но это не то же самое.

— Пойти с тобой… куда?

Теперь он весь на взводе, мяться начинает, как будто хочет сбежать от меня. Я ослабляю объятие — знаю его достаточно хорошо, чтобы дать ему пространство, когда ему это нужно. Он шумно вздыхает.

— Завтрак для отцов и сыновей.

Когда я была маленькой, мне казалось, что разбитое сердце — это то, что может случиться только один раз. Что если сердце разбито, то всё, оно навсегда останется таким. Но теперь я знаю, что это не так. Потому что за последние три года моё сердце разбивалось тысячу разных раз.

Теперь — тысячу один.

Как я и ожидала, Джек выскальзывает из моих рук и уходит обратно во двор.

— А если бы я пошла с тобой на завтрак, разве это было бы так плохо? Уверена, ты не единственный, у кого нет рядом папы.