Чтение онлайн

Я провожу пальцами по нарисованной клубнике под рецептом фразье — традиционного французского бисквитного торта.

— Я даже не знала, что она так рисует.

— Дашь посмотреть? — спрашивает Леннокс, протягивая руку. Я передаю ему блокнот и беру следующий. Мы замолкаем, увлечённо пролистывая страницы.

Полчаса спустя мы уже на диване. Леннокс сидит на одном конце, я лежу, положив голову ему на колени, ноги — на подлокотник с другой стороны.

В маминых тетрадях — не только рецепты, но и истории. Она была великолепным рассказчиком. Моё сердце мечется от одного чувства к другому — тоска, боль, благодарность. Я тоскую по тому, чего никогда уже не верну. Но хотя бы у меня осталась вот эта её часть.

— Тэйтум? — Леннокс шевелится. Я поднимаю глаза и вижу тревогу на его лице.

Я сажусь.

— Что такое?

— Твои родители когда-нибудь готовили вместе?

— Да. Всё время, когда я была маленькая.

— Но твоя мама не участвовала ни в его шоу, ни в ресторане?

— Нет. Ресторан появился уже после шоу. Но, насколько я помню, она никогда не участвовала ни в том, ни в другом. Кажется, она не любила быть перед камерой. А что?

Леннокс неловко откашливается.

— Может, я и ошибаюсь, но… вот этот рецепт — он звучит как буйабес твоего отца. — Он протягивает мне блокнот.

Я быстро пробегаю глазами рецепт. Это блюдо до сих пор подают в Le Vin, так что ингредиенты и пропорции я узнаю сразу:

— Ну, это не так уж странно, правда? Они же были женаты. Наверняка готовили это вместе сотню раз.

Леннокс проводит рукой по лицу.

— Ладно, переверни страницу.

На следующей — рецепт морского языка по-муниер, и он тоже совпадает с тем, что подают в Le Vin.

— Там ещё есть, — говорит он мягко.

Я фыркаю.

— Что, ты меню открыл?

Он не отвечает. Я поднимаю взгляд и вижу его телефон на колене. Открыл.

— Просто это кажется немного подозрительным, — говорит он. — Хотя, может, ты права. Они были женаты. Возможно, она делилась рецептами, и её не смущало, что он использует их в шоу и ресторане.

— Конечно, не смущало, — говорю я, но сомнение уже гложет изнутри. Я бросаю блокнот на пол перед собой. — Может, она записала эти рецепты уже после того, как они с папой их вместе придумали.

Но даже когда я это говорю, понимаю: это неправда. Во многих рецептах страницы заметок, истории о происхождении, от кого она их узнала. Даты не указаны, но контекст есть. И все эти истории произошли до меня. Даже до Бри и Даниэля.

Я быстро прикидываю. До свадьбы родителей.

Леннокс наблюдает, как я листаю страницы, пытаясь найти хоть что-то, что подтвердит мою версию. Но там ничего нет.

Я откидываюсь назад и резко выдыхаю, сердце стучит в ушах.

— Значит, она, наверное, не была против, что он их использует, — говорю я наконец.

— Это один из вариантов, — мягко отвечает Леннокс.

Именно его тон сбивает меня с толку. Слишком мягкий. Словно он меня успокаивает. Я щурюсь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Тэйтум, не в первый раз шеф-повар приписывает себе рецепт или идею, которая ему на самом деле не принадлежит.

Я встаю, швыряю блокнот на диван и резко иду на кухню.

— Нет. — Разворачиваюсь, руки на бёдрах. — Нет. Мама была больше француженкой, чем папа, но у него бабушка была из Ниццы. У него столько же прав на эти рецепты, сколько и у неё.

Я сама не знаю, зачем защищаю его. Но признать, что карьера отца — обман, значит признать, что и я сама — обман.

В конце концов, всё, что у меня есть, благодаря ему.

Леннокс поднимает руки.

— Я просто говорю, что здесь, похоже, есть закономерность. Ты сама говорила, что думаешь — он выберет славу, а не семью. Он уже однажды так поступил с твоей мамой. И, похоже, утащил её рецепты с собой…

— Ты не знаешь, что он так поступил! — срываюсь я, голос дрожит.

— И теперь он готов сделать это с тобой — заставить тебя взяться за работу, которую ты не хочешь, только чтобы продлить свою славу ещё на чуть-чуть.

Я качаю головой.

— Ты не можешь так говорить. Ты его даже не знаешь.

Он наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени.

— Ты права. Не знаю. Но ты — знаешь.

Его слова ударяют, как кулак в живот. Глаза наполняются слезами.

— Знаешь что? Думаю, тебе пора уйти.

— Тэйтум…

— Нет. Мне не нужно, чтобы ты сидел тут и осуждал его. И меня. Он — моя семья, Леннокс. И я — всё, что у него осталось. Тебе легко — с твоей идеальной семьёй и работой, от которой ты в восторге. А ты не знаешь его. Может, ты даже меня не знаешь. Откуда тебе знать — может, я действительно хочу эту работу в Лос-Анджелесе?

Последние слова звучат почти как проклятие, и Леннокс вздрагивает.

Тоби, который всё это время развалился в моём кресле, спрыгивает на пол и подходит к Ленноксу, опуская голову ему на колени.

Я замечаю это. И понимаю, что, несмотря на то, что мы с Ленноксом оба явно на взводе, Тоби идёт не ко мне.

И мне становится только хуже.

Я достаточно осознаю себя, чтобы понимать — перегибаю палку. Что несправедлива. Но каша из чувств внутри такая густая, такая острая, что затмевает всё остальное.

Леннокс закрывает глаза, гладит Тоби по голове, а потом медленно встаёт. Подходит ко мне, останавливаясь совсем близко. Руки на бёдрах, грудь поднимается и опускается — один, второй глубокий вдох.

— Тэйтум, — мягко говорит он и тянется за моей рукой.

Я позволяю ему взять её. Он притягивает меня к себе. Обнимает за спину, и я прижимаюсь к его груди, разрыдавшись.

Он держит меня, пока я плачу. Одной рукой гладит вверх-вниз по спине, пока рыдания не сходят на нет.

— Я знаю тебя, Тэйтум, — шепчет он, целуя меня в висок. — Я тебя знаю, — он чуть напрягается, его руки сжимаются у меня на талии, — и я тебя люблю.

Я замираю, его слова крутятся в голове. Он меня любит.

Он меня любит.

Он меня любит.

— А значит, для меня главное — твоё счастье. Если ты скажешь, что хочешь поехать в Лос-Анджелес. Что работа с отцом сделает тебя счастливой — я поверю. И я отпущу тебя. — Он хрипло всхлипывает и выдыхает, срываясь на сдавленный стон. — Это убьёт меня. Но я сделаю это. Я не буду просить, чтобы ты жертвовала своим счастьем ради моего.

Он отстраняется, его руки скользят от моей талии к плечам. Одну ладонь он поднимает к моему лицу, вытирает слёзы, потом бережно обхватывает щёку и целует.