Чтение онлайн

– Их при народе бы казнить… дать укорот на людях, чтобы больше никому неповадно было, - вторил другой.

– Если кто-то из вас проболтается - будет держать ответ по всей строгости закона! Лично спрошу!
– предупредил Огнишек.
– Помните, что это служебная тайна, и ее разглашение является преступлением. Сейчас ни в коем случае нельзя волновать народ… Наш долг сохранить порядок! Плохо, очень плохо, что пришлось применить право меча. И я глубоко о том сожалею. Но какое другое наказание, как не использование строгого права, применяемого точно и жестоко, стало бы равным совершенному ими преступлению? Пришло время, когда сохранить Порядок можно только с помощью самых суровых наказаний. Или есть возражения?
– Он обвел взглядом своих подчиненных.

Возражений не последовало.

Одному из стражей, совсем молодому, стало плохо, и товарищ вывел его под руку на свежий воздух. Другой страж сдал, когда увидел истерзанные тела детей - его детишки были того же возраста, даже похожи чем-то. Суровый человек, он плакал, перерезая веревки на худеньких запястьях.

– Каким же надо быть чудовищем, чтоб над дитем так измываться, - шептал он, и слезы текли по его небритым щекам.
– Выродки проклятые, что натворили… Ох, этим извергам - да не такую быструю смерть.

– В своем праведном порыве ты им уподобляешься, - буркнул Огнишек.

– Детей надо бы на кладбище свезти. Похоронить по-человечески.

– Мы так и сделаем, - заверил его вель.

Огнишек затянул веревку на мешке с телом Крашеня Молчуна и поднялся. Оглядев пещеру, он встретил пристальный взгляд стража, стоявшего над убитой женщиной. Вель, пребывавший в прескверном настроении и не был расположен к разговорам, но чувствовал, что лучше - не оправдаться, нет - объясниться с ним сейчас, дабы в будущем не обрести в его лице врага.

– Ты думаешь, она не виновата? Вот, смотри!
– Он воткнул в доску стола кинжал Молчуна.
– Этим ножом были убиты хранитель и ясновидящий. Эта женщина, кем бы она ни была, знала о преступлении, но не донесла. Видишь нож в ее руке? Этим ножом она недавно резала ребенка. Завтра или через десять дней она бы без раздумий убила любого служителя Порядка. Может, меня, потому что я - вель. Или тебя - за то, что ты страж… Все вы… - Огнишек обернулся к угрюмым мужчинам.
– Вы все давали клятву сохранять Порядок и служить закону. А нынче бескровно служить и защищать уже нельзя. Вы должны это понимать. Мы обязаны отсекать огнем и железом, и всеми возможными средствами от города смуту, от веры - отступничество. Кто-то должен это делать! Кто, если не мы?

Стражи вывели из сарая коней, мулов и ослов и, погрузив на них тела в мешках, спустились с холма. Близился пятый час ночи. Тонкие серпы лун, уже готовые запасть за горный хребет, косо заливали землю безжизненным, призрачным серебром. На черном небосводе, обретшем глубину, звезды, будто почувствовав себя полновластными хозяйками, замерцали ярче. Казалось, они подмигивают. Стали видны даже самые маленькие и тусклые звездочки.

Караван растянулся на пустой дороге. Разномастные животные безропотно влекли по последнему, земному пути тела кромешников. Сопровождавшие их стражи почти не переговаривались, погруженные в скорбные раздумья о выборе судьбы, о ненадежности и бренности человеческого тела, о бессилии перед неизвестным злом.

На полпути, между виноградниками Бушмы и городом, процессия свернула с дороги и прямо через поле направилась к большой, глубокой яме, куда свозили со всей округи неопознанные и невостребованные трупы. Навстречу стражам вышли два могильщика, их головы были обмотаны полосами ткани; повязки, призванные защитить дыхание от смрада, скрывали лица, так что виднелись только глаза. Впрочем, эти люди уже не замечали зловоние - их одежда насквозь пропиталась гнилостным сладковатым запахом, который въелся даже в кожу.

Стражи их не гнали, но и помочь не просили. А люди без лиц не задавали вопросы. Они всякого понасмотрелись за время мора и не чувствовали ничего, кроме усталости. Опершись на лопаты, они стояли между отвалами земли и равнодушно следили за стражами, которые споро перетащили и побросали в яму полтора десятка или около того тел в мешках. После чего, поплескав на своих мертвецов казенного масла, подпалили. Вскинувшееся пламя осветило свежие пятна крови на мешковине, и тогда могильщики благоразумно отступили подальше от края ямы, чтобы не увидеть лишнего, чему лучше оставаться в тайне.

Чума, остановившая жизнь в Небесных Вратах, прошедшая по всем улицам, заглянувшая во все дворы, не ведая преград, проникшая в запертые дома, выбирала жертвы непридирчиво и непредсказуемо, одних неизбежно губя, а иных по неведомой причине щадя, однако верно обрекая на душевную боль за гибель ближних до конца дней. Все - плохо… Общая беда смирила добровольных могильщиков с мыслью о неотвратимости смерти.

“Злыдень всескверный, сам себя породивший, был хитер и коварен. Он пришел к людям, которых ненавидел больше всех других земных народов, в облике благообразном и, представ пред ними смиренным и кротким, ласковым и постоянным, объявил себя ненавистником неправды. Он говорил, что человек создан для греховодства, все его устройство предназначено для свершения грехов; он всячески восхвалял пороки, имена коих Злоба, Жадность, Гордыня, Зависть, Распутство, Чревоугодие и Лень. Колдун и обаятель - многих он привлек к себе на службу, посулив несметные богатства и вечную жизнь. Прельстившись его обещаниями, вероотступники продали ему свои души, а он обманул их и превратил в чудовищ. Стали они верными слугами Исчадья Мрака, бессловесными исполнителями его воли и были с ним, когда он пошел на людей войной“.

Повести Первых Земных Веков.

Минуло без малого два десятка лет с тех пор, как Темнозрачный вернулся на землю. Для бессмертного двадцать земных лет - глоток из колодца вечности. А на земле выросло новое поколение людей. В самом начале ему думалось, что к заветному дню он успеет подготовиться как следует. Да какие тогда могли быть сомнения! Но годы пролетели незаметно, а он не сделал всего, что следовало. Искал - и не успел найти главное. То ли дело в Прошлом, когда он был неограничен во времени.

Однако ныне все было не так, как в первое пришествие.

И сам он был уже не тот. Да еще стал замечать за собой одну странность престранную, непонятно как в него проникшую - ни с того ни сего обрел он человеческие повадки. То ничего-ничего, а то - раз!
– и забыв себя, учудит этакое, будто простой смертный. Даже стал погодой интересоваться. Погода-то еще ладно: воры не жнут, и те погоду ждут. Но ему-то на кой? Ведь он сегодня здесь, завтра - там.

Впервые случилось с ним подобное во время одного путешествия. Шел он, шел, и вдруг встал как вкопанный, глядя перед собой. И ведь ничего особенного не узрел - поле, река, за рекой - реденький березняк, за березняком - луг, за лугом лес. Обычные для тех мест виды. Мог бы идти себе спокойно дальше. Он же уселся пригорке, да принялся любоваться красотами земными - ей, правда!
– как чарами одурманенный, безо всяких мыслей.