Чтение онлайн

Высокое зеркало в резной раме отражало девушку в белоснежном платье, которая критически разглядывала каждую складку. Ткань лежала не так — слишком строго, слишком торжественно. Ладонь скользнула по ткани на груди, и от серебристого кольца на руке потекла нить магии, слегка размягчая её, позволяя платью лечь свободнее.

В отражении, чуть поодаль, на стене за спиной застыл огромный портрет — в полный рост, занимающий почти всю высоту от пола до самого потолка, где мерцали магические звёзды. В зеркальном пространстве возникала странная иллюзия: будто рядом с девушкой стояла сестра, только на несколько лет старше.

Женщина на портрете тоже была в белом — лёгком, струящемся платье, что подчёркивало хрупкость плеч, волосы, что, казалось, не отражали свет, а впитывали его, оставляя лишь бархатную черноту. На голове покоилась изящная серебряная диадема — не массивная королевская корона, а что-то почти невесомое, как первый иней на ветвях.

С портрета глядели тёмно-зелёные глаза, полные мягкости и покоя. Девушка машинально поправила прядь собственных чёрных волос. Очертила пальцем линию скулы. Женщина с портрета улыбалась — тепло и безмятежно. Младшая копия такой улыбки не знала много лет.

Трелорин ещё раз оценила своё отражение в зеркале, затем присела на корточки перед резным комодом. Она коснулась кольцом замка одного из ящиков — магия отозвалась тихим щелчком, и тот плавно поддался. Внутри лежало немногое: связка писем, перевязанных выцветшей лентой, крошечные детские туфельки, которые давно уже были не впору, несколько засушенных цветов — магия обесцветила лепестки, но сохранила их форму. И то, ради чего она открыла этот ящик.

Трелорин осторожно взяла заколку в виде жёлтой лилии, поднесла к волосам и медленно закрепила чуть выше виска. Пальцы на мгновение задержались — металл был тёплым, почти живым, словно хранил её прикосновения. Затем она провела рукой по дну ящика, сдвигая предметы к краю, и достала сложенный вчетверо лист бумаги. Бумага пожелтела от времени, углы истрепались, на сгибе появилась тонкая трещина.

Старый рисунок хранил следы детской руки. Линии выведены неуверенно, местами слишком сильно, продавив бумагу, местами едва касаясь. Две фигуры: высокая женщина в длинном платье с серебряной диадемой на голове и маленькая девочка рядом, держащая её за руку. Над ними — жёлтое солнце с неровными лучами. Одна из фигурок — та, что поменьше — была раскрашена с особым старанием, хотя зелёный цвет платья кое-где выходил за контуры. А в углу, рядом с неряшливой кляксой, были выведены крупные неровные буквы: «Мамочьке от доченьки!»

Трелорин замерла с рисунком в руках, не в силах отвести взгляд от двух фигурок, держащихся за руки. Наконец, она с бережной осторожностью сложила рисунок и вернула его на место, под защиту писем и высохших цветов. Ящик беззвучно скользнул на место.

Выпрямившись, она вернулась к зеркалу. Взгляд скользнул по заколке, а затем ниже, на лицо. Из зеркала смотрела девушка, чьё лицо будто списали с портрета за спиной — те же высокие скулы, тот же изящный изгиб бровей, те же тёмно-зелёные глаза под чёрными ресницами. Мама, первая красавица королевства, передала дочери всё, в том числе свою красоту. Волосы падали на плечи чёрными волнами. Кожа была бледной, почти фарфоровой, но была не болезненной бледностью, а той, что делала черты ещё резче, ещё выразительнее.

Трелорин провела ладонью сверху вниз — лёгкий, почти небрежный жест. Белый шёлк послушно соскользнул с плеч, обнажая её донага. Не успела ткань коснуться мрамора, как она свернулась аккуратным свертком и плавно скользнула в открытый гардероб, сама находя своё место.

В отражении зеркала один из Чёрных рыцарей, застывший в углу покоев, едва заметно дёрнулся, словно подавил порыв отвернуться. Она же даже бровью не повела. Повернувшись к гардеробу, взяла другое платье — чёрное, из ткани, что будто впитывала сам свет. Оно облегало так плотно, что подчёркивало каждый изгиб, открывало плечи, а вырез на спине спускался почти до самой талии.

Её нисколько не смущали Чёрные рыцари. Пусть они были обезличены отсутствием имён и одинаковым снаряжением, строить иллюзии было глупо. Под всем этим оставались мужчины. Зачастую молодые. Зачастую голодные до женского тела.

Но сейчас это было неважно.

Она провела ладонью вдоль бока — скрытая застёжка сомкнулась сама, и ткань плотно легла по фигуре. Краем глаза в зеркале заметила второго Чёрного рыцаря — неподвижного, застывшего, будто выкованного из железа и тени.

Друг Кровавого целителя в одиночку похитил жену Гига. Прямо из-под носа всей дворцовой охраны. И теперь оставалось лишь гадать, насколько близко к сердцу Гига принял это оскорбление. Винил ли он только похитителя? Или мог предположить, что за похищением стояла более крупная птица? А что по поводу друга Кровавого целителя?

Трелорин перехватила в зеркале взгляд рыцаря — две кроваво-красные точки в прорезях шлема, тлеющие в темноте шлема. Пожертвовать скромностью ради жизни — слишком ничтожная цена. Уж лучше обнажённого тела коснётся взгляд охранника, чем рука убийцы.

«Хотя отец бы такого не одобрил», — трелорин сжала в ладони снятый с шеи кулон. Цепочка до боли впилась в кожу. Любое воспоминание об отце разжигало пламя — нет, оно всегда тлело внутри, но одна мысль о нём превращала это тление в белый жар, который грозил расплавить рёбра и выплеснуться наружу раскалённой ненавистью.

Память обожгла картиной двухлетней давности. Мятеж Железных волков, дворец пропитан тревогой, и она, беспокоясь за свою безопасность, попросила двух гвардейцев присутствовать в купальнях. Но отец, узнав об этом, устроил тихую, испуганную истерику. И ему была безразлична безопасность. Он шипел о «непристойности», о том, что «поползут слухи», и что «дочь короля не должна позволять себе подобного».

Вот в этом и был весь отец. Слабый. Мягкий. Неуверенный. Бабушка и дедушка так баловали наследника, что просто забыли вставить ему хребет. У него не было внутреннего стержня — только полированная оболочка, которую он носил, как доспехи, и за которой прятал свою слабость.

Перед другими он был воплощением мудрого правителя: справедливый, любящий семью и королевство, способный решить любую проблему взвешенным словом. И многие в это верили. Но те, кто был рядом, видели правду — бесконечные метания, попытки угодить всем сразу, панический страх конфликтов. Он балансировал, как канатоходец над пропастью, стараясь, чтобы решение в пользу одних не обидело других, и неизменно падал в эту бездну. С появлением Призванных всё стало только хуже, и он шаг за шагом тащил королевство к гибели — слепо или намеренно, разницы не было.

Отец был слаб и глуп, но в истории королевства хватало правителей и похуже. Орион Слепой проспал восстание в северных провинциях, пока его советники резали друг друга за влияние. Даргент Благодушный был настолько милосердным, что прощал изменников — пока один из них не отравил его самого. Эрастус Предсказатель видел катастрофы в каждом сне — но то, что четыре года его собственного правления довели страну до нищеты, а знать до мятежа, почему-то предсказать не смог. Отец мог не быть достойным королём, но мог стать отличным отцом, однако его трусость однажды перешла черту.