Чтение онлайн

— Ты прекрасна, душа моя, — шептал он. — Не бойся, я не причиню тебе вреда…

Беанна хотела было что-то ответить, но он уже снова завладел ее ртом, гладя обнаженные руки, спину, совсем невесомо опускаясь ниже, зажигая Беанну, и вдруг подхватил ее на руки и перенес на кровать.

— Я остановлюсь по первому твоему желанию, — очень серьезно, почти торжественно, пообещал Эйнард, и Беанна кивнула, хотя совсем не понимала, что он говорит. Перед глазами стояло его лицо, а в голове шумело, отгораживая от всего мира. Все сосредоточилось на его губах и руках, двигающихся по ее телу, касающихся каких-то потаенных мест, отчего Беанна судорожно вздыхала и чувствовала, что еще секунда-другая, и она не сдержит стон. Да что же это? Разве об этом рассказывала мама? Беанна горела без огня и, отвергая всякий стыд, желала продолжения. Пусть исчезнет эта рубашка, пусть Эйнард ласкает обнаженную кожу и не страшится напугать Беанну. Разве можно с ним чего-то бояться? Разве можно ожидать боль или обиды? Когда он так…

Беанна закусила руку, давя рвущийся на волю стон, и изогнулась. Нет, это невозможно! Мама учила, что женщина должна не двигаться и терпеть, пока мужчина сделает свое дело. Но как же терпеть, когда вот так… совсем… никаких сил…

— Эйнард… — одними губами прошептала она. — Пожалуйста… пожалуйста…

Он тут же отстранился, и Беанна заметалась, не понимая. Она же не отталкивала, не просила уходить. Неужели он решил?..

Кровать прогнулась под дополнительным весом, и Беанна наконец получила возможность узнать Эйнарда настоящего. Скользнула дрожащими пальцами по гладкой спине, ощутила напрягшиеся мышцы, на мгновение вспомнила, что не должна вольничать, но Эйнард вздохнул с таким удовольствием, что Беанна перестала сомневаться.

— Ты… больше не боишься меня? — едва слышно спросил он. Беанна сжала руки, словно присваивая его себе.

— Я боюсь только тебя потерять, — выдохнула она. — Пожалуйста, любимый… Я хочу быть твоей женой… Совсем твоей… Навсегда…

— Как я мечтал услышать эти слова, — пробормотал Эйнард, привлекая Беанну к себе. — Душа моя, счастье мое, я так тебя люблю…

— И я… — успела еще шепнуть Беанна и забылась в самых сладостных, самых ярких и самых восхитительных ощущениях…

Тила не в первый раз поймал себя на том, что ноги ведут его в госпиталь. Сначала это забавляло, потом напрягало. А теперь стало все равно. В тот самый момент, когда Тила осознал, что влюбился. И что сделал все, чтобы оттолкнуть любимую девушку.

Что зацепило его в Ильге, понять было невозможно. Каждое событие их знакомства восставало против зарождения чувств. Сначала Тила унизил Ильгу своим нелепым выговором, потом она посмеялась над ним и стала общаться, как с самым злейшим врагом. Язвила, подшучивала, всем своим видом говоря, что Тила ей безразличен. Может быть, это и задело его? А потом покатилось, как снежный ком, и обрушилось нежданно-негаданно?

Тила ощетинился из-за ревности, когда увидел Ильгу на свадьбе, такую нарядную, раскрасневшуюся и неожиданно красивую, и представил, как какой-нибудь неоперившийся юнец кладет руки ей на талию, а Ильга улыбается ему — нежно и доверчиво — как Тиле никогда не улыбалась. В ночи, под заревом костра, чего только не может случиться. И пусть Тила одной левой способен уложить любого из возможных кавалеров, и пусть он прошел столько битв, сколько иным и не снилось, и пусть его положение в обществе на порядок выше, чем у других армелонцев, шансы с Ильгой были равны нулю. Особенно после данного отцу обещания.

Тиле не понадобилось много времени, чтобы понять, откуда у малютки Айлин фамильное родимое пятно. Оно проявлялось уже несколько поколений и совершенно четко определяло принадлежность к их роду. Ошибки быть не могло: силуэт летящей птицы на бедре спутать с чем-либо другим невозможно. И только один человек, помимо самого Тилы, мог подарить Айлин такое наследство.

Тиле даже не пришлось прижимать отца к стене и требовать правды: видимо, тот все понял по его лицу.

— Я… не хотел этого… — с трудом подбирая слова, попытался объяснить он. — Когда твоя мать умерла… Себя не помнил… Что-то пил… А потом эта шельма… со своим ангельским голосочком…

— Только не говори, что виновата Беанна, — отрезал Тила. — Она ждала меня два года. И ни одной живой душе не сказала, чей это ребенок.

— Еще бы сказала, — хмыкнул отец, меняя тактику. — У меня достаточно средств, чтобы заставить молчать и кого посерьезнее, чем она.

Тила вздрогнул и посмотрел на него так, будто видел впервые. В том, что папаша способен на низкие поступки, Тила успел убедиться на примере его отношения к Лилу. Но тогда речь шла о драконе, и Тила заставил себя найти оправдание. Он и подумать не мог, что отец может столь же подло повести себя с жителем Армелона; с девушкой; с дочерью своего лучшего друга. Воспользоваться ее слабостью, растерянностью после гибели родителей, обесчестить, а потом еще и запугать, да так, что она ни сестре, ни жениху и словом о мерзавце не обмолвилась, — и это отец Тилы? Более того, это глава Армелона?

— Ты всю жизнь учил меня, что главное в человеке — его честность и доброе имя, — проговорил Тила, с трудом сдерживая накатывающую ярость. — Я верил тебе и равнялся на тебя. А ты всадил мне нож в спину и даже не раскаиваешься?

— Было бы из-за чего раскаиваться, — жестко ответил градоначальник. — Спасибо бы сказал, что избавил тебя от этой распутницы, готовой под любого мужика лечь. Одно что мордашка смазливенькая. Ну да мы тебе еще лучше подберем.

Тила побагровел.

— Только попробуй! — угрожающе выговорил он. — Я не Беанна! Молчать не стану!

— И опозоришь отца? — градоначальник усмехнулся, ни секунды в это не веря. — Сам же больше всех пострадаешь: мне-то много ли осталось, а тебе всю жизнь с опороченным именем маяться.

— Ой ли? — прищурился Тила, которого эти речи не сбили с толку. — За мое ли имя ты так беспокоишься? А ближайшие выборы главы Армелона тебя, разумеется, не волнуют? Что ж тогда из кожи вон лезешь, чтобы конкурентов досрочно обойти? Уверен, любой из них душу заложит за эту тайну.

Градоначальник вскочил, потрясая кулаками.

— Ты не посмеешь! — не владея собой, выкрикнул он, но Тила только передернул плечами.

— Твоей дочери почти четыре месяца, — сухо заметил он, — а ты ее даже не видел. Я на многое закрывал глаза, отец. Но это выше моего понимания.

Он шагнул было к двери, но в этот момент градоначальник подался вперед и с каким-то жутким завыванием бросился перед ним на колени. Он молил о прощении, о еще одном шансе, о молчании сына, ссылаясь на минутную слабость и на насланное на него Эндой безумие. Тила не помнил, какими словами уговорил отца подняться и успокоиться, потому что слишком сильно желал забыть свои чувства в тот момент. Жалость, отвращение, раздражение, разочарование — они сменяли одно другое, повергая Тилу в пучину безнадежности и уныния.

Он сам не понял, как пообещал отцу хранить его тайну, но сделанного не воротишь. Тила, разумеется, не собирался позорить отца перед армелонцами — так, постращал немного, чтобы замашки диктаторские отбить. И, только вырвавшись из дома, осознал, что нет у него больше возможности разубедить Ильгу в ее заблуждении. Так и будет она считать негодяем именно Тилу, обрюхатившего, а затем бросившего названную невесту. И не появится в ее глазах больше то восхищение, что видел Тила лишь раз еще до своего отвратительного выговора и запомнил на всю жизнь. Теперь он мог рассчитывать на одно только презрение. Даже если были у Ильги какие-то чувства к нему, они исчезли под гнетом обвинений. Тиле еще повезло, что ни Ильга, ни ее мать не разнесли по всему городу такое известие: наверное, берегут покой Эйнарда. А иначе были бы ему и почет, и уважение. С таким наследством только вон из города и сдохнуть в какой-нибудь битве. А ведь уже размечтался…