Чтение онлайн

"Норвежскій ямщикъ почувствовалъ себя уничтоженнымъ.

"Одиннадцатъ часовъ. Башмаки! Гд, чортъ возьми, мои башмаки?.. Ну-съ, теперь изъ уваженія къ этой злополучной привычк бодаться, кусаться, топорщиться противъ всего и противъ всхъ, въ такое время, когда даже ни у кого нтъ средствъ язвить кого бы то ни было или что бы то ни было; вдь это же тогда шипы, чертополохъ, дикообразы или единороги… Хе-хе! Мн хочется потрясти основу двухъ-трехъ превратныхъ понятій этого міра.

"Стройная, блдная дама, одтая въ черное, съ самой радужной улыбкой; она-то рада была завладть мною: она хватала меня за рукавъ, чтобы только удержатъ меня. — Произведите хотъ только приблизительно такое же движеніе вокругъ себя, какое произвелъ Викгоръ Гюго, говорила она: тогда вы, по крайней мр, будете въ прав съ нимъ поспорить.

— Хе-хе, возражалъ я. Я, который никогда не знавалъ ни одного писателя и никогда ни съ однимъ не разговаривалъ; я, агрономъ, въ продолженіе своихъ двадцати восьми лтъ изучавшій удобренія и зерновые хлба: я, который никогда не былъ въ состояніи написать стиховъ даже о зонтик, тмъ мене въ состояніи я писать о жизни и смерти и вчномъ мир!

— Да, ну такъ возьмите образцомъ другого великаго человка, — сказала она тогда. — Вы все похаживаете и важничаете и развнчиваете великихъ людей. Но великіе люди стоятъ себ и будутъ себ стоятъ всю вашу жизнь, вотъ увидите.

— Сударыня, — сказалъ я, благоговйно склоняя голову, — сударыня! Боже ты мой, Боже, до чего жалко, до чего нравственно убого звучитъ то, что вы только-что изволили сказать. Впрочемъ вы меня извините, что я говорю такъ прямо, но если бы вы были мужчиной, а не женщиной, я бы голову отдалъ на отсченіе, что вы принадлежите къ лвой партіи. Я не развнчиваю великихъ людей, но я сужу о величіи человка не по размрамъ движенія, которое онъ возбуждаетъ вокругъ себя, но по своей мрк, по доступнымъ душ моей сокровищамъ: я сужу ее, такъ сказать, по тому вкусу, который дятельность его оставляетъ у меня во рту. Это не важничанье, а дйствительно то, что даетъ субъективная логика моей крови. Не въ томъ, не въ томъ, главнымъ образомъ, дло, чтобы производить движеніе, чтобы изгонять Кинга изъ Коммуны Гойфаагъ, провинціи Лиллензандъ черезъ Зандштадтъ. Не въ томъ дло, чтобы нашумть въ толп присяжныхъ, учительницъ, журналистовъ или галилейскихъ рыбаковъ, или выпустить брошюру о Наполеон маленькомъ. Величіе проистекаетъ отъ проявленія и созиданія власти, власти духовной и матеріальной, оно дается избранникамъ, отмченнымъ, владыкамъ, великимъ, Каіафамъ, Пилатамъ, царямъ. Что толку въ томъ, если я приведу въ движеніе чернь, а самъ все же буду распятъ? Можно собрать чернь въ такомъ количеств, что она овладетъ кусочкомъ власти; можно дать ей ножъ въ руки и заставитъ ее колоть и рзать, можно такъ настроить ее, что при голосованіи она одержитъ верхъ; но одержатъ истинную побду, побду духовную, расширить богатства міра хоть на одинъ футъ, — этого она не можетъ, чернь не въ состояніи этого сдлать. Великіе люди — прекрасная тема для разговоровъ, но люди высокой души, владыки, всеобъемлющіе геніи — т строго должны отдать себ отчетъ, что такое называется великимъ человкомъ. Тогда великій человкъ останется позади съ толпою, съ недостойнымъ большинствомъ, съ присяжными, учительницами, журналистами и бразильскимъ королемъ въ качеств поклонниковъ.

— Ну, — говоритъ высокоуважаемая дама съ ироніей…

Предсдатель стучитъ по столу и призываетъ къ порядку; но высокоуважаемая дама тмъ не мене настаиваетъ на своемъ и говоритъ:

— Ну, такъ какъ вы не признаете всхъ великихъ людей, такъ назовите нкоторыхъ или, по крайней мр, хоть одного, который бы на вашъ взглядъ заслужилъ бы милости. Это было бы забавно.

"Я отвчаю:

— Это я могу, конечно. Но только дло въ томъ, что вы слишкомъ грубо ловите меня на слов. Если я назову вамъ одного или двухъ или десять, то вамъ будетъ казаться, что, кром нихъ, я ужъ никого не могу назвать. Да и кром того: зачмъ я буду это длать? Если я, напримръ, предоставлю вамъ выборъ между Львомъ Толстымъ, Іисусомъ Христомъ и Иммануиломъ Кантомъ, то вы задумаетесь передъ правильнымъ выборомъ. Вы скажете, что въ вашихъ глазахъ каждый великій человкъ великъ по-своему и что вся либеральная и передовая пресса съ вами согласна.

— Да, но по вашему-то мннію, кто изъ нихъ больше? — прерываетъ она.

— На мой взглядъ, милостивая государыня, не тотъ самый великій, который произвелъ наибольшій оборотъ, а тотъ, который далъ міру наибольшій подъемъ. Нтъ, голосъ моей крови говоритъ, что самый великій тотъ, кто придалъ наибольшую основную цну, наибольшее положительное достоинство самому существованію. Великій террористъ — величайшій по размру, та подъемная машина, которая приподняла все зданіе міра.

— Такъ изо всхъ названныхъ, конечно, Христосъ?..

— …Разумется, именно Христосъ, да! — тороплюсь я отвтить. — Вы совершенно правы, милостивая государыня, и я очень радъ, что хоть въ этомъ пункт мы согласны… Нтъ, особенно низко ставлю я даръ производить обороты, даръ пропаганды, этотъ чисто вншній даръ иметъ всегда слово наготов. Что такое пропагандистъ, профессіональный пропагандистъ? Человкъ, представляющій собою посредника отрицательной пользы, агентъ обмна. И чмъ въ большихъ размрахъ производитъ онъ обмнъ, тмъ больше становится его извстность! Хе-хе-хе! Чмъ больше является онъ шарлатаномъ своего дла, тмъ обширне становится его спекуляція. Хе-хе-хе! Неужто это такъ ужъ важно, если я стану просвщать моего добраго сосда Оле Нордистуена относительно взглядовъ Фауста на существованіе? Можетъ ли отъ этого перемниться складъ мысли въ грядущемъ столтіи?

— Но если никто не станетъ просвщать Оле Нордистуена…

— Къ чорту Оле Нордистуена! — прерываю я. — Оле Нордистуену ничего больше не остается длать на свт, какъ только ждать смерти; это значитъ, другими словами: чмъ скоре онъ провалится, тмъ лучше. Оле Нордистуенъ хорошъ, чтобы унавоживатъ землю, онъ — солдатъ, по которому Наполеонъ прозжаетъ на подкованной лошади, вотъ что такое Оле Нордистуенъ, если хотите знать! Оле Нордистуенъ ни въ коемъ случа не начало, чортъ бы меня побралъ, а ужъ тмъ боле не результатъ чего бы то ни было; онъ даже не запятая въ большой книг, онъ — клякса на страниц. Вотъ что такое Оле Нордистуенъ…

— Шшш! Господи, Твоя воля! — воскликнула въ ужас достойная дама и глядитъ на предсдателя въ ожиданіи, что онъ выпроводитъ меня за дверь.

— Хорошо! — отвчаю я, — хе-хе-хе, хорошо, я умолкаю. — Но въ то же мгновеніе я замчаю ея хорошенькій ротикъ и говорю:- Извините, сударыня, что я занималъ васъ такъ долго безсмыслицами и пустословіемъ. Позволите мн, впрочемъ, поблагодарить васъ за вашу снисходительность. Вашъ ротикъ удивительно хорошъ, когда вы улыбаетесь. До свиданья!

"Но тутъ все лицо ея краснетъ и она приглашаетъ меня къ себ. Совершенно-таки просто, къ себ туда, гд она живетъ. Хе-хе-хе! Она живетъ на такой-то улиц, въ такомъ-то номер; ей бы очень хотлось еще поговоритъ со мною по этому поводу; она не согласна со мною и желала бы то, другое возразитъ. Если бы я пришелъ завтра вечеромъ, то засталъ бы ее совершенно одну. Только захочу ли я постить ее завтра вечеромъ? Мерси. Такъ до свиданья.

"Хе-хе-хе. И ничего больше не было ей отъ меня нужно, какъ только показать мн новое, мягкое покрывало на кровать, истинный образецъ національнаго искусства, галлигдальской ткани. Хе-хе-хе! Да, это, впрочемъ, могъ я предсказать заране. Но она была прекрасна и…

"Нтъ, теперь я долженъ кстати; получу ли я свои башмаки или нтъ!"

Онъ вскочилъ съ постели, поднялъ занавсъ и посмотрлъ въ окно. Солнце сіяло и погода была тихая. Онъ позвонилъ. "Если она что-нибудь скажетъ?" спросилъ онъ себя и вслухъ отвтилъ себ. "Конечно, скажетъ: извините, пожалуйста. Въ случа же, однако, если бв она ничего не сказала? ни единаго слова? ни звука? что тогда? Тогда со мной не случится ничего худого сегодня. Ничего худого! Дай Богъ, чтобы она удержала языкъ за зубами!"

Посл этихъ словъ онъ переждалъ минутку. Потомъ направился къ порогу, и, едва Сара открыла дверь, онъ воскликнулъ, стоя неодтымъ посреди комнаты:

— Ну-съ, что скажете, госпожа горничная?

— Да, ужъ извините, пожалуйста, за башмаки, — отвчала она. — У насъ, видите ли, большая стирка сегодня, а въ этотъ день такъ много дла.

— Ничего, ничего, — сказалъ онъ. До двнадцати онъ оставался дома, затмъ отправился на кладбище, чтобы присутствовать на похоронахъ. Онъ былъ, какъ и обыкновенно, въ своемъ желтомъ костюм.

Когда Нагель пришелъ на кладбище, тамъ еще никого не было. Онъ подошелъ къ могил и заглянулъ въ нее; внизу, на дн лежали два блыхъ цвтка. Кто ихъ бросилъ туда и съ какимъ намреніемъ? "Я уже видлъ гд-то эти блые цвты" — подумалъ онъ. Вдругъ онъ вспомнилъ, что не брился. Онъ посмотрлъ на часы, переждалъ одно мгновеніе и затмъ быстро направился обратно къ городу. Посреди базарной площади онъ замтилъ судью, подвигавшагося ему навстрчу; Нагель направился прямехонько на него и взглянулъ ему въ глаза, но ни тотъ, ни другой не сказали ни слова; поклонами они также не обмнялись. Нагель зашелъ въ цирюльню. Въ этотъ моментъ колокола зазвонили къ погребенію.