Чтение онлайн

Порывисто вытянувъ руки впередъ:

— О, вотъ я опять увидалъ безпредльную нить стремленій и взаимную связь всхъ вещей! Какъ это было ярко! Великій свтъ озарилъ меня здсь, дома, онъ самъ пришелъ ко мн въ это мгновенье, пришелъ сюда прямо въ комнату! Для меня не стало больше загадокъ, я увидалъ все до самой основы! До чего это было ярко, до чего ярко!

Пауза.

— Да, да, да, да, да, да! Я чужой среди моихъ современниковъ, и скоро пробьетъ мой часъ. Да, да… А, впрочемъ, что мн за дло до великихъ людей? Разв все это вмст взятое не комедія, не вздоръ, не обманъ? Разумется, разумется, все обманъ! Камна, и Минутта, и вс люди, и любовь, и жизнь… — обманъ; все, что я вижу слышу и воспринимаю, — обманъ, да, даже голубой сводъ неба — озонъ, ядъ, коварный ядъ… А когда небо чудно прозрачно и сине, я тихо плыву на парусной лодк тамъ вверху, предоставляя лодк моей носиться въ голубомъ, обманчивомъ озон. И лодка моя изъ благоуханнаго дерева, а парусъ…

Да, сама Дагни сказала, что это прекрасно. Дагни, ты это сказала, и я благодаренъ теб за то, что ты это сказала и осчастливила меня такъ, что я отъ радости дрожалъ въ ту минуту. Я помню каждое твое слово и ношу его съ собою, когда иду той дорогой и думаю о теб; этого я никогда не забуду. И ты побдишь, когда часъ пробьетъ. Я уже никогда больше не буду преслдовать тебя. И я уже не хочу показываться теб на стн; прости мн, что я изъ злобы говорилъ это. Нтъ, я хочу приходить къ теб и обввать тебя большими крыльями во время сна и хочу слдить за тобою, когда ты будешь просыпаться, и нашептывать теб много чудныхъ словъ. Можетъ быть, ты опять улыбнешься мн, когда услышишь это; да, можетъ быть, улыбнешься, если захочешь. Но, если самъ я не получу блыхъ крыльевъ, если крылья мои будутъ недостаточно блы, тогда я попрошу Божія ангела сдлать это вмсто меня и самъ не подойду къ теб, а спрячусь въ уголокъ и оттуда буду смотрть, не улыбнешься ли ты ему. Вотъ, что я сдлаю, если смогу, и изъ всего, что сдлалъ я теб самаго дурного, я опять сдлаю что-нибудь хорошее. О, я счастливъ, когда думаю объ этомъ, и стремлюсь всмъ существомъ моимъ къ тому, чтобы скорй это сдлать. Можетъ быть, я смогу порадовать тебя еще инымъ, удивительнымъ способомъ; каждое воскресное утро желалъ бы я пть надъ твоей головой, когда ты будешь въ церкви; объ этомъ тоже я попрошу ангела. И если онъ не захочетъ этого сдлать для меня и если я не въ состояніи буду склонить его къ этому, я паду передъ нимъ ницъ и униженно буду просить его, пока онъ не внемлетъ моей мольб. Я пообщаю ему за это что-нибудь хорошее и дйствительно что-нибудь дамъ ему, окажу ему много услугъ, если онъ только будетъ такъ добръ… Да, да, это мн удастся, и я тоскую. желая скоре начать это, я чувствую восторгъ при одной мысли объ этомъ… Подумай, когда разсется каждое облачко, ла, ла, ла, ла…

Счастливый, сбжалъ онъ съ лстницы внизъ въ столовую. Онъ все еще плъ. Здсь одна маленькая случайность тотчасъ положила конецъ порыву его радости и огорчила его на нсколько часовъ. Онъ плъ и лъ съ величайшей поспшностью, стоя у стола, не садясь, хотя былъ въ столовой не одинъ. Замтивъ, что оба другіе гости глядятъ на него съ недовольствомъ онъ вдругъ извинился передъ ними: если бы онъ замтилъ ихъ раньше, онъ бы велъ себя тише: въ такіе дни онъ ничего не видитъ и не слышитъ; вдь это же великолпное утро! Нтъ, а мухи-то какъ жужжатъ уже!

Но онъ не получилъ отвта; оба незнакомца сохранили свой недовольный видъ и съ важностью продолжали бесдовать о политик. Голосъ Нагеля тотчасъ упалъ. Онъ умолкъ и оставилъ столовую. Внизу на улиц онъ зашелъ въ лавку, запасся сигарами и по обыкновенію направился по дорог въ лсъ. Было половина двнадцатаго.

Да, не врны ли люди самимъ себ! Сидли эти два избирателя, или торговца, или помщика, чмъ бы они тамъ ни были — сидли они тамъ въ столовой, бесдовали о политик и приняли злой и сварливый видъ только изъ-за того, что онъ въ ихъ присутствіи немножко помурлыкалъ. И они жевали свой завтракъ съ необычайно значительными рожами и не желали переносить, чтобы ихъ тревожили. Хе-хе, у обоихъ были отвисшіе животы и жирные пальцы; салфетки они заткнули за воротъ. Въ сущности ему бы слдовало вернуться въ гоcтиницу и обратить на нихъ больше вниманія. Что это были за высокопоставленные господа? Агенты по торговл крупою, американскіе кожевники; Богъ всть, можетъ быть, торговцы обыкновеннйшей глиняной посудой. Да, поистин нчто до того высокое, что шапка валится! И тмъ не мене они въ одно мгновеніе положили конецъ его радостнымъ мыслямъ. Видъ у нихъ былъ неважный — нтъ, еще одинъ былъ туда-сюда, но у другого — у того, съ особенно жирными пальцами — былъ кривой ротъ, который открывался только съ одной стороны, такъ что былъ похожъ на разношенную сюртучную петлю. И кром того у него торчало много сдыхъ волосъ изъ уха. Фу, онъ былъ гадокъ какъ смертный грхъ! Но, не правда ли, какъ можно смть мурлыкать псенку, когда такой господинъ сидитъ въ столовой!

Да, люди всегда и всюду т же, они врны себ. Эти господа бесдовали о политик, они обсуждали послдніе выборы; слава Теб, Господи, такой-то и такой-то перешелъ на сторону правыхъ! Хе-хе-хе, какъ любопытны для наблюдателя были ихъ гробокопательскія физіономіи, когда они разговаривали. Какъ будто норвежская политика была чмъ-нибудь инымъ, кром ерунды!

Но, Боже сохрани! Какъ можно спть веселую псенку и потревожить ею члена стортинга въ его работ! Ну, хорошо, допустимъ: онъ думаетъ, онъ изучаетъ. Что же онъ высиживаетъ? Какую политическую программу провозгласитъ онъ завтра? Хе-хе-хе, довренное лицо маленькой норвежской долины, облеченное въ священный національный костюмъ, съ табачной жвачкой во рту, въ бумажномъ воротничк, насквозь пропитанномъ честнымъ, благороднымъ потомъ, — лице, избранное народомъ для того, чтобы подавать реплики въ комедіи королевства! Столкнуть избраннаго, когда онъ является, прочь съ дороги, въ сторону, къ чорту, чтобы отвоевать локтями побольше мста; захватить земли столько, чтобы самъ Атлантическій океанъ сталъ не боле, какъ норвежскимъ озеромъ…

…О, Царь Небесный. да неужели же всегда и всюду только круглые и жирные нули длаютъ числа большими!..

Впрочемъ: точка!.. Къ чорту нули! Все это вранье наконецъ опостылло, и нечего къ нему возвращаться. Надо пойти въ лсъ и лечь тамъ подъ большими небесами, тамъ больше мста, больше простора для людей, чуждыхъ здсь, и для птицъ крылатыхъ… Найти сырое мстечко, лечь ничкомъ въ холодное болото и душевно радоваться, что сырость славно проникаетъ тебя насквозь; сунуть голову въ болотныя травы, въ тростники и губчатые листья, а червячки, и личинки и маленькія мягкія змйки поползутъ по твоему платью, по лицу и заглянутъ въ твои глаза своими зелеными шелковистыми глазами, а тебя въ это время убаюкиваетъ безпокойное молчаніе лса и воздуха. А Господь, возсдая въ небесахъ, пристально глядитъ на тебя внизъ. разсматриваетъ тебя какъ свою излюбленную мысль, свою навязчивую идею. Хо-хо, и приходишь тутъ въ рдкое, дивное настроеніе, исполненное чудной радости, какой ты никогда еще не испытывалъ; длаешь все преднамренно безумное, перемшиваешь истинное съ ложнымъ, перевертываешь весь міръ наизнанку и радуешься этому, словно какому-нибудь славному длу. Ощущаешь какой-то чудный порывъ къ тому, чтобы превознести до небесъ все то, что до сихъ поръ высмивалъ; радуешься, чувствуя себя способнымъ затять хоть маленькую борьбу за вчную свободу, чувствуешь себя готовымъ взять на себя задачу усовершенствованія обуви для почтальоновъ, замолвить словечко за Понса Викнера и подробно защищать юдоль земную и Виктора Гюго. Чортъ бы побралъ тогда истинную взаимную связь вещей, она тебя уже не заботитъ, ты плюешь на нее и — будь, что будетъ! Не такъ ли? Надо же дать себ разойтись на вол! И берешь свою арфу и поешь псалмы и псни, чтобы насмяться надъ всевозможными литературными описаніями.

Съ другой стороны, предоставляешь душ своей носиться по втру по волнамъ, отдаваясь самой отчаянной галимать. Пусть несется, пусть несется; хорошо отдаться порыву, не разсуждая. Да и зачмъ разсуждать? Хе-хе, разв страннику, пригвожденному къ мсту, нельзя въ послднее мгновеніе свое предаться свобод? Да или нтъ? Точка! И предаешься свобод вволю!

Вотъ передъ тобою все, что ты могъ бы свершить; силы свои ты могъ бы приложить къ миссіонерству, къ японскому искусству, къ Галлингдальской желзной дорог, къ чему бы то ни было, лишь бы сдлать цннымъ свое участіе въ мір, лишь бы поставить что-нибудь на ноги. Теб длается яснымъ, что человкъ, въ род I. Гансена, высокоуважаемаго хозяина портняжной мастерской, которому недавно былъ заказанъ сюртукъ для Минутты, — иметъ за собой величайшія заслуги какъ человкъ и гражданинъ; и начинаешь съ того, что уважаешь его, а кончаешь тмъ, что любишь его. Почему бы и не полюбить его? Отъ избытка веселья, отъ непреодолимаго стремленія къ противорчію, отъ ожесточенной радости, потому что тебя наконецъ подхватило и ты отдался чудному потоку. И ты шепчешь I. Гансену на ухо о своемъ восхищеніи передъ нимъ, искренно желаешь ему всякаго счастья, а когда уходишь отъ него, — суешь Богъ всть зачмъ ему въ руку свою собственную медаль за спасеніе. Почему не сдлать этого, разъ ты отдался чудному потоку? Но этого еще недостаточно, ты начинаешь еще раскаиваться въ томъ, что, кажется, неуважительно отзывался когда-то объ Олэ изъ стортинга. И вотъ ты отдаешься прямо сладчайшему безумію; хо-хо, какъ ты отдаешься ему.

Чего только не сдлалъ Олэ изъ стортинта для отечества! И ты внимательно устремляешь внутренній взоръ свой на его врную и благородную работу и сердце твое размягчается. Сердечная доброта проникаетъ тебя насквозь, ты плачешь, рыдаешь отъ состраданія къ нему и въ душ своей даешь клятву воздать ему вдвое и втрое. Мысль объ этомъ старик изъ страждущаго, борющагося народа переполняетъ тебя порывомъ сочувственной скорби, вызываетъ наконецъ дикій, неистовый вопль. Въ отмщеніе за Олэ ты чернишь всхъ другихъ и весь міръ; теб доставляетъ удовольствіе всхъ ограбить дотла въ его пользу; ты подыскиваешь, чтобы воздать ему честь, самыя изящныя, самыя щедрыя выраженія. Ты говоришь прямо, что именно Олэ сдлалъ больше всхъ изъ всего уже сдланнаго въ мір, что онъ написалъ единственный трактатъ о спектральномъ анализ, достойный быть прочитаннымъ, что, собственно говоря, это онъ вспахалъ американскія преріи въ 1719 году, что онъ изобрлъ телеграфъ и, сверхъ того, пять разъ побывалъ на Сатурн и разговаривалъ съ Господомъ Богомъ. Ты отлично знаешь, что Олэ ничего этого не сдлалъ, но отъ вящшаго доброжелательства все-таки говоришь: онъ это сдлалъ, онъ это сдлалъ, и горячо плачешь, и клянешься и безпощадно обрекаешь себя на самыя ужасныя адскія мученія, если эти сдлалъ не Олэ, а кто-нибудь другой. Зачмъ ты все это продлываешь? Отъ доброты душевной, чтобы щедро вознаградить Олэ! И вдругъ, чтобы доставить ему высшее удовлетвореніе, ты разражаешься псней и, безбожно богохульствуя, поешь, что даже міръ создалъ Олэ, и солнце и звзды Олэ посадилъ на ихъ мста и онъ же ихъ поддерживаетъ; и къ этому присоединяешь длинный рядъ ужасныхъ богохульныхъ клятвъ въ томъ, что это именно такъ, а не иначе. Короче говоря, для того, чтобы удовлетворить свое добродушіе, жертвуешь мыслью, и самая мысль твоя отдается чудному, восхитительному распутству, отдается разврату съ клятвами и низостью. И каждый разъ, когда ты придумываешь и говоришь что-нибудь уже совершенно неслыханное, — ты подымаешь колнки, прижимаешь ихъ къ себ и тихонько заливаешься смхомъ отъ радости, что получилъ наконецъ дйствительно достойное возмездіе. Да, у Олэ должно быть все, Олэ этого заслуживаетъ, потому что ты когда-то говорилъ о немъ непочтительно и теперь каешься въ этомъ.

Пауза. — Да, какъ же это было, не сказалъ ли я еще однажды злйшей безвкусицы относительно одного тла, которое… да, мертваго тла… постой-ка… Да, это была молодая двушка; она умерла и благодарила Бога за то, что Онъ одолжилъ ей на время тло, которое ей впрочемъ оказалось ненужнымъ. Погоди, это была нкая Мина Мескъ; помню, помню и глубоко стыжусь. Сколько вотъ такъ болтаешь на воздухъ, а потомъ жалешь, а потомъ стонешь изъ-за этого и громко вскрикиваешь отъ стыда! Правда, при этомъ былъ только Минутта, и онъ одинъ слышалъ это, но я стыжусь этого передъ самимъ собою. Нечего жъ и говорить о томъ, что я однажды сморозилъ еще боле ужасную вещь относительно эскимоса и бювара. Фу прочь! Господи Боже, тутъ есть отъ чего живымъ лечь въ могилу!.. Нтъ, тише, заткни уши! Чортъ бы побралъ угрызенія совсти! Только подумать, что если когда-нибудь соберутся сонмы спасенныхъ изъ всхъ народовъ въ своемъ небесномъ величіи, ты тоже будешь съ ними! Ура! Какъ все это скучно, Боже! Какъ скучно все это…

…Дойдя до лсу, Нагель бросился на первую попавшуюся кучу вереска и закрылъ лицо руками. Какое разстройство въ мозгу, какое мельканіе невозможнйшихъ мыслей! Въ слдующее мгновеніе онъ уже спалъ. Не боле четырехъ часовъ прошло съ тхъ поръ, какъ онъ всталъ, и тмъ не мене онъ заснулъ какъ убитый, — усталый, изнуренный.

Былъ уже вечеръ, когда онъ очнулся. Онъ оглянулся; солнце уже собиралось скрыться за паровую мельницу во внутренней бухт, а маленькія птички порхали съ втки на втку и чирикали. Голова его была въ полномъ порядк, не было больше мельканія мыслей, не было горечи, онъ былъ совершенно спокоенъ. Онъ прислонился къ дереву и задумался. Не сдлать ли ему это теперь? Не все ли равно, раньше или позже? Нтъ, прежде надо привести въ порядокъ многія дла, надо написать письмо сестр, надо оставить маленькій пакетикъ на память Март; сегодня вечеромъ ему еще нельзя умереть. Онъ, наконецъ не свелъ своихъ счетовъ въ гостиниц; да и о Минутт онъ охотно подумалъ бы на прощанье.

И медленными шагами онъ направился домой, въ гостиницу. Но завтра вечеромъ это должно произойти. Въ полночь, безъ всякихъ приготовленій, быстро и славно, быстро и славно!

Въ три часа утра онъ все еще стоялъ у окна своей комнаты и глядлъ внизъ на площадь.

А на слдующую ночь къ двнадцати часамъ онъ ршился и вышелъ изъ гостиницы. Онъ не сдлалъ никакихъ приготовленій, написалъ только письмо своей сестр, да отложилъ нкоторую сумму денегъ въ конверт для Марты; сундуки же его, скрипичный ящикъ, старый стулъ, купленный имъ, стояли на своихъ мстахъ, нсколько книгъ лежало на письменномъ стол, и счетъ его въ гостиниц не былъ оплаченъ: онъ совершенно забылъ о немъ. Незадолго передъ уходомъ онъ попросилъ Сару протереть окна къ его возвращенію, и она общала это сдлать, хотя дло было уже среди ночи; затмъ онъ старательно вымылъ лицо и руки и ушелъ.