Купаться трудно. Лезу как для вида.Всё взять спешу — здесь ненадолго я…Но что за бред? Торнадо и Флорида.И рядом — я… Но это — жизнь моя.Рождён я там, где взорвалась планета,Откуда смерч гудит по всем местам.Пусть это здешний смерч, — неважно это:Раз он мешает жить, возник он там.Шучу, наверно… Или брежу прошлым.Но взрыв тот был. Здесь всё — его дела.Его волной я был сюда заброшен,В его тылах вся жизнь моя прошла.Наш быт при нас всегда был зыбок, вспенен,Спокойных дней — почти ни одного…«Тот ураган прошёл»! Не знал Есенин,Как этот век вобрал в себя его.Как от него страдать придётся людямНа всей земле не за свои грехи,Но стоп, — уважим высший вкус, не будемВводить социологию в стихи.Но дни идут. И время всё смягчает.Торнадо скрылся. Над Флоридой зной.И даже волны скорости снижают…Что ж, можно жить… Но я хочу домой.14 июля 1986
На вечере поэтов
Стихи все умерли со мнойДавно… А зал их — ждал.И я не плыл за их волной —По памяти читал.И было мне читать их лень,И горько душу жглаСтрасть воскресить вчерашний день,Когда в них жизнь была.Тогда светились их словаВ подспудной глубине…Теперь их плоть была мертва.И смерть жила во мне.Они всю жизнь меня велиИ в них — вся жизнь была.И вот живыми не дошлиСюда… А жизнь — прошла.14 июля 1986
Мечты исполнились
Сон
Я вернулся… Благодать!Больше не о чем мечтать.Сон свершился наяву,Паровоз летит в Москву.…Но с тоской в окно гляжу:В вагонзаке я сижу.Январь 1987
Брайтонские брюзжания
Я в Брайтоне свой кончу век,Где за окном почти до летаНа тротуарах скользок снег,А на уборку денег нету.Верней — расчёта… Трезв расчёт.Впрямь большинство спасёт сноровкаА шею кто себе свернёт —Дешевле выплатить страховку.А мне-то что? Но вот в окноГляжу… И злюсь. Брюзжу с чего-то.Как будто мне не всё равно,Какие в Брайтоне расчёты.Что злиться, если жив-здоров?И твёрдо ведаешь к тому же,Что здесь ты в лучшем из миров,А остальные — много хуже.Всё так, но страх меня гнетёт,Что и когда беда накатит,Здесь тот же скажется расчётИ на спасенье средств не хватит.1987
Виктору Некрасову
К его 75-летию
Взлёт мысли… Боль тщеты… Попойка…И стыд… И жизнь плечом к плечу…— Куда летишь ты, птица-тройка?— К едрёной матери лечу…И смех. То ль гордый, то ли горький.Летит — хоть мы не в ней сейчас…А над Владимирскою горкойЗакаты те же, что при нас.И тот же свет. И люди даже,И тень всё та же — как в лесу.И чьё-то детство видит так жеТрамвайчик кукольный внизу.А тройка мчится!.. Скоро ухнет —То ль в топь, то ль в чьи-то города.А на московских светлых кухняхОстры беседы, как всегда.Взлёт мысли… Гнёт судьбы… Могу лиЗабыть?.. А тройка влезла в грязь.И гибнут мальчики в Кабуле,На ней к той цели донесясь.К той матери… А в спорах — вечность.А тройка прёт, хоть нет пути,И лишь дурная бесконечностьПред ней зияет впереди.А мы с неё свалились, Вика,В безвинность, правде вопреки.…Что ж, мы и впрямь той тройки дикойТеперь давно не седоки.И можно жить. И верить стойко,Что всё! — мы люди стран иных…Но эти мальчики!.. Но тройка!..Но боль и стыд… Что мы без них?Летит — не слышит тройка-птица,Летит, куда её несёт.Куда за ней лететь стремитсяВесь мир… Но не летит — ползёт.А мы следим и зависть прячемК усталым сверстникам своим.Летят — пускай к чертям собачьим.А мы и к чёрту не летим.И давней нежностью пылаяК столь долгой юности твоей,Я одного тебе желаюВ твой заграничный юбилей,Лишь одного, коль ты позволишь:Не громкой славы новый круг,Не денег даже… А того лишь,Чтоб оказалось как-то вдруг,Что с тройкой всё не так уж скверно,Что в жизни всё наоборот,Что я с отчаянья неверноОтобразил её полёт.Лето 1985
Забыть я это не смогу — хоть всё на свете прах.Был за морями МГУ, а Гарвард — в двух шагах.Была не сессия ВАСХНИЛ — церковный строгий зал,Где перед честными людьми Джон Сильвер речь держал.Был честен зал, добро любил, пришёл за правду встать.Но, словно сессия ВАСХНИЛ, хотел одно — топтать.Шли те же волны по рядам, был так же ясен враг.Ну, в общем, было всё как там… А впрочем, нет, не так.Здесь — честно звали злом добро, там — знали, кто дерьмо.Там был приказ Политбюро, а здесь — всё шло само.Само всё шло. В любви к добру, в кипенье юных силБыл втянут зал в свою игру и в ней себя любил,И, как всегда, сразиться он был рад со злом любым.Но главным злом был Сильвер Джон, стоявший перед ним.