Джон худощав был, сухорук, натянут, как стрела,Но воплотил для зала вдруг всю власть и силу Зла.Джон точен был и прав кругом, но зал срывался в крик.Не мог признать, что зло не в том, в чём видеть он привык.И злился в такт его словам, задетый глубоко.Не мог признать, что зло не там, где смять его легко.За слепоту вступался он из жажды верить в свет.Хоть на него был наведён незримый залп ракет.Хоть, как всегда, с подземных баз, из глубины морейСледил за ним недобрый глаз, глаз родины моей.О, этот глаз… Он — боль моя и знак глухой беды.В нём след обманов бытия, сиротство доброты.В нём всё, чем жизнь моя ярка, всё, что во мне своё:Моя любовь, моя тоска и знание моё.Всё испытал я: ложь и сталь, узнал их дружбы взлёт…И знанью равная печаль в душе моей живёт.Но залу был сам чёрт не брат, и плыл он по волне,Как плыли много лет назад и мы в своей стране.И я, доплыв, на зал глядел и жизни был не рад.Казалось: дьявол им вертел — мостил дорогу в ад.И всё сияло — вдоль и вширь в том буйстве светлых сил,И «пидарас», борец за мир, плечами поводил.И рёв стоял. И цвёл Содом. И разум шёл на слом.И это было всё Добром. И только Сильвер — Злом.Но Джон стоял — и ничего. А шторм на приступ шёл,И волны бились об него, как о бетонный мол.Стоял и ту же речь держал. И — что трудней всего —Знать в этом рёве продолжал, что знал он до него.Геройство разным может быть. Но есть ли выше взлёт,Чем — то, что знаешь, не забыть, когда весь зал ревёт?А я сидел, грустил в углу, — глядел на тот Содом.Был за морями МГУ, а Гарвард — за окном.Но тут сплелись в один клубок и Запад, и Восток.Я был от Гарварда далёк и от Москвы далёк.Тогда в Москве сгущался мрак. Внушались ложь и страх,И лязг бульдозерных атак ещё стоял в ушах.И, помня сессию ВАСХНИЛ, храня святой накал,Там кто-то близкий мне любил за честность этот зал.А может, любит и сейчас, сияньем наделив.Так всё запутано у нас, так нужен светлый миф.Знать правду — неприятный труд и непочётный труд.Я надоел и там и тут, устал и там и тут.Везде в чести — чертополох, а нарушитель — злак.И голос мой почти заглох — ну сколько можно так?Но только вспомнится мне Джон, и муть идёт ко дну,И долг велит мне встать, как он — спасать свою страну.Да, мне!.. Хоть мне и не избыть побег в сии края,Я тоже в силах не забыть того, что знаю я.И вновь тянуть, хоть жив едва, спасительную нить —Всем надоевшие слова банальные твердить.Твержу!.. Пусть словом не помочь, пусть слово — отметут.Пусть подступающую ночь слова не отведут.Но всё ж они, мелькнув, как тень, и отзвучав, как шум,Потом кому-то в страшный день ещё придут на ум.И кто-то что-то различит за освещённой тьмой…Так пусть он всё-таки звучит, приглохший голос мой.8 января — 22 мая — 3 июня 1988
Оторопь
Где тут спрятаться? Куда?Тихо входит в жизнь беда,Всех спасает, как всегда,От страданий слепота — лучший друг здоровья.И в России тоже бред:Тот — нацист, а тот — эстет.В том и в этом смысла нет.Меркнет опыт страшных лет — пахнет новой кровью.8 марта 1987
В Африке
Нет, август тут не стал суровым,Хоть он февраль для южных стран.Лишь — дань зиме — несётся с рёвомНа нас Индийский океан.Здесь Африка, хоть Крым по виду.И даже помнишь не всегда,Что меж тобой и АнтарктидойНет ничего… Одна вода.Всё на экзотику похоже,Но чушь. Экзотика — заскок.Здесь нет её… А есть всё то же —Наплывы волн… морской песок…И даже эти обезьяны,Что у дороги сели в ряд.Всё быт!.. Из дома на полянуСпустились — дышат и глядят.Кто любит всюду жизнь живую,Тот прав: Господь нигде не скуп.Зима!.. Коржавин, торжествуя,В Индийских волнах моет пуп.Сиджфилд, ЮАР, август 1987
Стихи о верёвке
Были с детства мы вежливыеИ всю жизнь берегли свои крылья:Жили в доме повешенного —О верёвке не говорили.Крылья нашей надеждоюБыли… Воздух… Просторные дали…Но над домом повешенного —Лишь над ним! — мы на них всё летали.И кружились как бешеные,Каждый круг начиная сначала.То верёвка повешенногоНас на привязи прочно держала.Всё мы рвались в безбрежие…А срывались — сникали в бессилье.Душным домом повешенногоБыло всё, что вокруг, — вся Россия.…Так же сник в зарубежье я…Смолк ворот выпускающих скрежет,Но верёвка повешенногоТак же прочно и здесь меня держит.Обрывает полёт она…Трёт — лишь только о ней позабуду.Тяжесть гибнущей родины,Как судьба наша, с нами повсюду.Тем и жив я пока ещё…Той верёвкой… Той связью дурацкой…В пустоте обступающейДаже страшно с неё мне сорваться.Предоставлен насмешливо намСтрашный выбор как дело простое:Жить с верёвкой повешенногоИли падать в пространство пустое.И кривая не вывезет…И куда вывозить? — Всё впустую.Глянь — весь мир, как на привязи,Сам на той же верёвке танцует.Всё счастливей, всё бешенее,Презирая все наши печали, —На верёвке повешенного,О которой мы с детства молчали.1987
* * *
Дети, выросшие дети,Рады ль, нет, а мы в родстве.Как живётся вам на свете —Хоть в Нью-Йорке, хоть в Москве?