Чтение онлайн

— Какихъ?

— Всякихъ плановъ, отъ которыхъ намъ могутъ перепасть деньги. Подъ «нашими планами» я разумю наши общіе интересы. Итакъ, согласны вы?

Посл непродолжительнаго молчанія она отвчаетъ:

— Хорошо, согласна.

— Вопросъ ршенъ, какъ видите. Теперь, Софронія, еще десятокъ словъ. Мы изучили другъ друга до тонкости. Не поддавайтесь же искушенію попрекать меня тмъ, что вамъ извстно о моемъ прошломъ, потому что мое прошлое очень похоже на ваше, и, попрекнувъ меня, вы себя упрекнете. При установившемся между нами согласіи лучше оставить попреки. Въ заключеніе скажу еще вотъ что: сегодня вы показали мн свой характеръ, Софронія; остерегайтесь показывать его впредь, потому что у меня у самого предьявольскій характеръ.

Такимъ образомъ, подписавъ и скрпивъ печатью этотъ многообщающій супружескій договоръ, счастливая чета продолжала шествовать къ дому. Если замченные выше слды адскихъ пальцевъ на блдномъ, безжизненномъ лиц Альфреда Ламля, эсквайра, означали, что онъ задумалъ привести къ покорности свою любезную супругу, мистрисъ Альфредъ Ламль, искорененіемъ въ ея душ самомалйшихъ остатковъ искренняго или притворнаго самоуваженія, то цль эта, какъ кажется, была достигнута съ полнымъ успхомъ. Печальное лицо совершенно зрлой молодой дамы нуждалось въ немалой толик пудры въ то время, когда, сопутствуемая супругомъ, она безмолвно шла подъ лучами заходящаго солнца къ обители своего блаженства.

Мистеръ Подснапъ жилъ хорошо и очень высоко стоялъ во мнніи мистера Подснапа. Начавъ съ хорошаго наслдства, онъ женился на хорошемъ наслдств, еще больше нажился въ Обществ страхованія отъ кораблекрушеній и былъ вполн доволенъ судьбой. Онъ никогда не могъ понять, почему не каждый вполн доволенъ судьбой, и сознавалъ въ душ, что самъ онъ представляетъ блестящій соціальный примръ человка, вполн довольнаго большею частью вещей, а преимущественно самимъ собой.

Такимъ образомъ, въ счастливомъ сознаніи собственнаго достоинства и важности своей персоны, мистеръ Подснапъ, пришелъ къ убжденію, что все, что онъ отбросить въ сторону, будетъ тмъ самымъ упразднено, лишено бытія. Въ этомъ способ избавляться отъ непріятностей была во всякомъ случа незаурядная ршимость (не говоря уже о великомъ удобств), и это много содйствовало возведенію мистера Подснапа на высокое мсто во мнніи мистера Подснапа. «Я объ этомъ и знать не хочу! Я и говорить объ этомъ не намренъ! Я этого не допускаю!» Зачастую очищая міръ такими словами отъ самыхъ трудныхъ проблемъ, мистеръ Подснапъ даже усвоилъ себ особенный размахъ правой руки отъ привычки отбрасывать себ за спину вс проблемы (и при этомъ, разумется, лишать ихъ бытія), что у него всегда сопровождалось краскою въ лиц, ибо проблемы оскорбляли его.

Міръ мистера Подснапа былъ не слишкомъ обширенъ, какъ въ нравственномъ отношеніи, такъ равно и въ географическомъ. Хоть мистеръ Подснапъ и видлъ, что его собственное торговое дло питалось торговлей съ другими странами, онъ тмъ не мене считалъ другія страны во всемъ прочемъ не боле какъ ошибкой, прискорбнымъ недоразумніемъ, а объ ихъ нравахъ и обычаяхъ говорилъ безаппеляціонно: «Не англійскіе!» и тутъ же, presto, однимъ взмахомъ руки, съ гнвной краской въ лиц, откидывалъ ихъ прочь. Его міръ вставалъ въ восемь, брился чисто-на-чисто въ четверть девятаго, завтракалъ въ девять, отправлялся въ Сити въ десять, возвращался домой въ половин шестого и обдалъ въ семь. Понятія мистера Подснапа объ изящныхъ искусствахъ можно резюмировать такъ: «Литература — это крупная пресса, почтительно описывающая вставаніе въ восемь, бритье чисто-на-чисто въ четверть девятаго, завтракъ въ девять, отправленіе въ Сити въ десять, возвращеніе домой въ половин шестого и обдъ въ семь. Живопись и скульптура — портреты и бюсты людей, встающихъ въ восемь, брющихся чисто-на-чисто въ четверть девятаго, завтракающихъ въ девять, отправляющихся въ Сити въ десять, возвращающихся домой въ половин шестого и обдающихъ въ семь. Музыка — почтительное исполненіе пьесъ на струнныхъ и духовыхъ инструментахъ (безъ варіацій), спокойно выражающихъ вставаніе въ восемь, бритье чисто-на-чисто въ четверть девятаго, завтракъ въ девять, отправленіе въ Сити въ десять, возвращеніе домой въ половин шестого и обдъ въ семь». Ничто иное не дозволялось этимъ бродягамъ — искусствамъ — подъ опасеніемъ лишенія бытія. Ничто иное не дозволялось ни въ чемъ.

Будучи такимъ замчательно уравновшеннымъ человкомъ, мистеръ Подснапъ естественно чувствовалъ, что на немъ лежитъ обязанность принять Провидніе подъ свое покровительство. Вслдствіе этого онъ всегда съ точностью зналъ виды Провиднія. Человкъ боле мелкаго калибра и мене достойный уваженія никогда не могъ бы ихъ знать, а мистеръ Подснапъ зналъ въ точности.

Въ вышеизложенномъ, можно сказать, заключались главныя положенія того міровоззрнія, той школы, которую настоящая глава беретъ на себя смлость назвать, по имени ея представителя, подснаповщиною. Вс эти положенія были заключены въ весьма тсные предлы (какъ и собственная голова мистера Подснапа была заключена въ его воротнички) и провозглашались съ громогласною помпой, отзывавшейся скрипомъ собственныхъ сапоговъ мистера Подснапа.

Была еще на свт миссъ Подснапъ. Эта молодая игрушечная на полозьяхъ лошадка дрессировалась въ искусств величаво галопировать, на манеръ ея матушки, безъ поступательнаго движенія впередъ. Но ей не была еще вполн сообщена высокая родительская выздка, ибо двица эта была пока несовсмъ взрослая, малорослая барышня съ высоко приподнятыми плечами, съ унылымъ нравомъ, съ вчно зябнущими локтями и съ шероховатой поверхностью носа. Она лишь изрдка, съ пробгающимъ по кож морозцемъ, заглядывала изъ міра дтства въ міръ взрослой женщины и снова пряталась, испуганная и головнымъ уборомъ своей мама, и всмъ вообще видомъ своего папа, — пряталась, подавленная мертвымъ грузомъ подснаповщины.

Въ ум мистера Подснапа существовало своего рода учрежденіе, которое онъ называлъ про себя «молодая особа» и которое, можно сказать, олицетворялось въ его дочери, миссъ Подснапъ. Учрежденіе это было и неудобно, и взыскательно, ибо оно требовало, чтобы все существующее во вселенной приноравливалось къ нему. Вопросъ обо всемъ существующемъ сводился единственно къ тому, не заставить ли оно покраснть «молодую особу». Неудобство же молодой особы, по мннію мистера Подснапа, заключалось въ томъ, что она всегда была готова покраснть безъ малйшей къ тому надобности. Для мистера Подснапа не существовало линіи разграниченія между крайнею невинностью «молодой особы» и самымъ грховнымъ познаніемъ добра и зла. Если врить на слово мистеру Подснапу, самые спокойные цвта — коричневый, блый, лиловый и срый — превращаются въ красный для этого дикаго быка, именуемаго «молодой особой».

Подснапы жили въ сумрачномъ уголк одного изъ переулковъ, примыкающихъ къ Портмэнъ-Скверу. Они были того рода люди, которые всегда живутъ въ сумрак, гд бы они ни жили. Жизнь миссъ Подснапъ, съ минуты появленія ея на этой планет, была тоже сумрачнаго свойства, ибо «молодая особа» мистера Подснапа не пріобрла бы, по всей вроятности, ничего хорошаго отъ сближенія съ другими молодыми особами ея лтъ, а посему ей суждено было довольствоваться обществомъ несовсмъто подходящихъ къ ней по возрасту людей да еще обществомъ массивной дорогой мебели. Воззрнія миссъ Подснапъ на жизнь имли угрюмый характеръ, такъ какъ слагались преимущественно изъ отраженія жизни въ родительскихъ сапогахъ, въ орховыхъ и розоваго дерева столахъ, сумрачныхъ гостиныхъ и старинныхъ, гигантскихъ размровъ зеркалахъ. Неудивительно поэтому, что въ то время, въ которое застаетъ ее нашъ разсказъ и когда ее частенько торжественно прокатывали по парку въ большомъ, высокомъ желтомъ фаэтон рядомъ съ мама, она высовывалась изъ-за фартука фаэтона съ такимъ растеряннымъ лицомъ, точно сидла на своей постельк и тревожно поглядывала на окружающее, испытывая поползновеніе спрятать голову подъ одяло.

Мистеръ Подснапъ сказалъ мистрисъ Подснапъ:

— Джорджіан скоро восемнадцать.

Мистрисъ Подснапъ согласилась съ мистеромъ Подснапомъ:

— Скоро восемнадцать.

Тогда мистеръ Подснапъ сказалъ мистрисъ Подснапъ:

— Намъ надо, мн кажется, пригласить кого-нибудь въ день рожденія Джорджіаны.

И мистрисъ Подснапъ сказала мистеру Подснапу:

— Это дастъ намъ возможность отдлаться отъ тхъ, кто на очереди къ приглашенію.

Бесда эта привела къ тому, что мистеръ и мистрисъ Подснапъ просили семнадцать человкъ своихъ задушевныхъ друзей сдлать имъ честь отобдать у нихъ въ такой-то день, а потомъ замнили другими задушевными друзьями этихъ семнадцать первоначальныхъ задушевныхъ друзей, которые, будучи приглашены раньше въ другое мсто, отказались отъ чести отобдать у нихъ. Вычеркивая карандашомъ изъ своего списка имена этихъ безутшныхъ личностей, мистрисъ Подснапъ сказала при этомъ: «Была бы честь предложена»… Съ такимъ же успхомъ мистеръ и мистрисъ Подснапъ частенько избавлялись отъ многихъ задушевныхъ друзей и во всхъ такихъ случаяхъ испытывали значительное душевное облегченіе.

Были у нихъ, впрочемъ, еще другіе задушевные друзья, которые, хоть и не удостаивались приглашеній къ обду, но все-таки имли право на приглашеніе раздлить съ хозяевами блюдо жареной баранины въ половин десятаго вечера. Чтобы расквитаться съ этими послдними, мистрисъ Подснапъ къ своему парадному обду присоединила маленькій ранній вечеръ и даже самолично зазжала въ музыкальный магазинъ заказать тамъ автомата, который въ назначенный день явился бы къ ней въ домъ играть кадрили.

Вениринги и ихъ новобрачные были въ числ приглашенныхъ. Чудовищная массивность составляла характерную черту столоваго серебра мистера Подснапа. Все было сработано такъ, чтобы казалось какъ можно тяжеле и занимало какъ можно больше мста. Каждая вещь самодовольно говорила: «Вотъ я здсь, передъ вами, во всемъ моемъ безобразіи, какъ будто вылита изъ свинца, а между тмъ во мн столько-то золотниковъ драгоцннаго металла по стольку-то за золотникъ. Если желаете убдиться, перетопите меня». Тучная, раскорячившаяся цвточная ваза, вся покрытая, точно наростами, какими-то выпуклыми украшеніями, появившимися какъ будто вслдствіе вулканическаго изверженія, а не въ видахъ орнаментаціи, говорила эту рчь съ массивной серебряной платформы, водруженной посредин стола. Четыре серебряныхъ кувшина для вина, каждый съ четырьмя торчащими изъ него головами и каждая голова съ большимъ кольцомъ въ каждомъ ух, передавали смыслъ той же рчи въ оба конца стола и сообщали его пузатымъ серебрянымъ солонкамъ. Вс огромныя серебряныя ложки и вилки распяливали рты гостямъ какъ будто нарочно затмъ, чтобы впихнуть имъ тотъ же смыслъ поглубже въ горло съ каждымъ проглатываемымъ ими кускомъ.