Чтение онлайн

— А все-таки, была бы ты рада, если бы могла имть карету, — скажи!

— Я и въ половину не была бы такъ рада карет, какъ вотъ сейчасъ тому, что ты желаешь имть ее для меня. Дорогой мой! Твои желанія такъ же дйствительны для меня, какъ желанія въ волшебныхъ сказкахъ: они сбываются прежде, чмъ ты успешь договорить. Пожелай мн всего, чего только можно пожелать женщин, которую любишь, и знай: твое желаніе все равно что сбылось. Даже больше: только желаніе твое и дорого мн, Джонъ!

Они не стали мене счастливы отъ этого разговора, и когда потомъ они вошли въ свой домикъ, онъ не показался имъ хуже. У Беллы быстро развивались геніальныя способности къ домоводству. Вс граціи, казалось ея мужу, хозяйничали вмст съ ней и помогали ей сдлать ихъ домъ привлекательнымъ.

Ея замужняя жизнь текла мирно и счастливо. Весь день она проводила одна, такъ какъ мужъ ея съ утра, сейчасъ же посл завтрака, отправлялся въ Сити и возвращался только къ обду. Онъ работалъ въ одномъ китайскомъ торговомъ дом, какъ объяснилъ онъ ей, и она вполн удовлетворялась такимъ объясненіемъ, представляя себ этотъ «китайскій домъ» въ вид какой-то смшанной кучи большихъ тюковъ чаю, рису, пропитанныхъ особеннымъ запахомъ, шелковъ, рзныхъ шкатулочекъ и нарисованныхъ на прозрачномъ фарфор узкоглазыхъ людей въ башмакахъ на очень толстыхъ подошвахъ и съ длинными косами на голой голов, и не пускаясь въ боле подробныя изысканія. Она всегда провожала мужа до желзной дороги и всегда приходила встртить его, такая же плнительная и почти такая же кокетливая, какъ прежде, и въ такомъ обдуманно изящномъ платьиц, какъ будто она только и думала, что о нарядахъ. Но какъ только, Джонъ узжалъ на работу, и жена его возвращалась домой, это платье снималось и замнялось аккуратненькой домашней блузой съ передничкомъ, и Белла, подобравъ обими руками волосы, съ дловитымъ видомъ принималась за свои домашнія дла. И чего только не передлывала она за день! И мрила-то она, и взвшивала, и терла, и мсила, и скребла, и рубила, и мыла, и полировала, и обтирала пыль, и перекапывала, и полола, и подстригала втки, и штопала блье, и складывала, и провтривала, а главное и больше всего — изучала. Ибо мистрисъ Джонъ Роксмитъ, никогда не отличавшаяся большою любовью къ труду въ былыя времена, когда она была миссъ Беллой Вильферъ, оказывалась теперь въ постоянной необходимости прибгать за совтомъ и поддержкой къ нкоему мудрому сочиненію, извстному подъ заглавіемъ «Полной британской хозяйки», и просиживала цлые часы, опершись на руки головой, а локтями на столъ, въ совщаніяхъ съ этой книгой, точно колдунья, доискивающаяся отвтовъ въ книг черной магіи на нкоторые вопросы, передъ которыми она стала втупикъ. А происходило это главнымъ образомъ отъ того, что Британская хозяйка, хоть и истая британка въ душ, далеко не отличалась умньемъ ясно выражаться на британскомъ язык и нердко преподавала свои наставленія все равно что по камчадальски. Въ затруднительныхъ случаяхъ такого рода Белла громко вскрикивала: «Ахъ ты, смшная старуха! Ну что ты хочешь этимъ сказать? Ты, должно быть, пьяна!» и, сдлавъ эту выноску на поляхъ, снова углублялась въ «Хозяйку», причемъ каждая ямочка на ея лиц выражала глубокое напряженіе мысли.

Минутами британская хозяйка положительно проявляла наклонность къ издвательству и приводила этимъ въ отчаяніе мистрисъ Роксмитъ. Съ возмутительнымъ хладнокровіемъ говорила она, напримръ: «Возьми саламандру», точно генералъ на войн, приказывающій рядовому взять живьемъ турка. Или вдругъ отдавала приказъ: «Брось щепотку» чего-то такого, чего нельзя было достать. Въ такія минуты явнаго безразсудства хозяйки Белла съ шумомъ закрывала ее, хлопала ею объ столъ и обращалась къ ней съ такимъ комплиментомъ: «Ахъ ты, ослица старая! Ну гд я теб этого возьму?»

Была еще одна отрасль изученія, которой мистрисъ Роксмитъ отдавала свое вниманіе ежедневно въ теченіе опредленнаго числа часовъ. Регулярно каждый день мистрисъ Роксмитъ прочитывала газету, чтобы имть возможность бесдовать о событіяхъ дня съ мужемъ, когда онъ вернется домой. Въ своемъ желаніи быть ему товарищемъ во всемъ, она съ такимъ же рвеніемъ одолвала бы алгебру или Эвклида, если бы онъ длилъ свое сердце между нею и тмъ или другимъ. Надо было видть, какъ старательно запасалась она городскими извстіями и съ какимъ сіяющимъ видомъ высыпала ихъ вечеромъ передъ Джономъ, не забывая упомянуть ни о томъ, какіе товары поднялись въ цн на рынк, ни о томъ, сколько золота поступило въ банкъ. Все это она выкладывала съ серьезнйшимъ лицомъ, пока не расхохочется сама надъ собой самымъ очаровательнымъ образомъ и не скажетъ, цлуя его: «Все это оттого, что я такъ люблю тебя, Джонъ».

Для человка, работающаго въ Сити, Джонъ, правду сказать, мало думалъ о томъ, повышаются или падаютъ въ цн товары и много ли золота поступаетъ въ банкъ. Но зато больше, чмъ можно выразить словами, онъ думалъ о своей жен, считая ее драгоцнностью, которая всегда подымалась въ цн и стоила дороже всего золота въ мір. А она, воодушевленная любовью, съ своимъ живымъ умомъ и тонкимъ чутьемъ, длала изумительные успхи въ домашнемъ хозяйств и во всемъ; не длала успховъ только въ своей привлекательности для него. Таковъ былъ приговоръ ея мужа, и въ объясненіе его онъ говорилъ, что она была такъ мила ему съ самаго начала, что стать миле уже не могла.

— У тебя такой запасъ веселья! — нжно говорилъ онъ ей. — Ты какъ ясный свтъ въ дом.

— Неужто правда, Джонъ?

— Правда ли? Еще бы! Только ты еще свтле, еще лучше.

— А знаешь, Джонъ, — сказала она, взявшись за пуговицу его сюртука, — бываютъ минуты, когда я… Не смйся, Джонъ! Ну, пожалуйста!

Ничто не заставило бы Джона засмяться, когда она просила его не длать этого.

— … Когда я серьезно задумываюсь.

— Теб, врно, скучно одной, моя крошка?

— О, нтъ, Джонъ! Время такъ летитъ. У меня минутки не бываетъ свободной за недлю.

— О чемъ же ты задумываешься, моя дорогая? И когда ты задумываешься?

— Когда смюсь, напримръ, — сказала она, положивъ головку ему на плечо и смясь. — Вы, можетъ быть, не поврите, сэръ, что вотъ сейчасъ я думаю очень серьезно, а между тмъ это такъ.

Она опять засмялась, и что-то блеснуло у нея въ глазахъ.

— А можетъ быть, теб все-таки хотлось бы быть богатой? — ласково спросилъ онъ.

— Фу, Джонъ! Какъ можешь ты задавать такіе глупые вопросы!

— Не жалешь ли ты о чемъ-нибудь, голубушка?

— Жалю? — Нтъ! — отвчала она твердо. Но вдругъ прибавила, не то смясь, не то плача: — Ахъ да, жалю. Жалю о мистрисъ Боффинъ.

— И я тоже очень жалю, что намъ пришлось съ ней разстаться. Но это, Богъ дастъ, ненадолго. Богъ дастъ, обстоятельства сложатся такъ, что намъ можно будетъ попрежнему видться съ ней.

Быть можетъ, Белла и очень тосковала по мистрисъ Боффинъ, но этого не было замтно теперь. Съ разсяннымъ видомъ она теребила пуговицу на сюртук своего мужа, когда неожиданно явился къ нимъ папа провести вечерокъ.

Въ ихъ домик у папа былъ свой уголокъ и свое отдльное кресло, на которое не смлъ садиться никто другой, и, не въ обиду будь сказано его семейному счастью, нигд не чувствовалъ онъ себя такимъ счастливымъ, какъ здсь. Всегда забавно было видть ихъ вмст — папа и Беллу, но въ этотъ вечеръ мужу Беллы казалось, что никогда еще не шутила она съ своимъ папа такъ мило и такъ смшно.

— Какой вы добрый мальчикъ, что прибжали сейчасъ же, какъ только вырвались изъ школы, — сказала Белла. — Ну, разскажите же, какъ васъ сегодня муштровали въ школ.

— Видишь ли, моя крошечка, я вдь, собственно говоря, учусь въ двухъ школахъ, — отвчалъ херувимчикъ, потирая руки и улыбаясь, пока она усаживала его въ его уголк: — во-первыхъ въ учебномъ заведеніи Минсингь-Лэна, а во-вторыхъ въ академіи твоей матери. Про которую же школу ты спрашиваешь?

— Про об,- отвчала Белла.

— Про об?… Сказать по правд, дружокъ, сегодня мн въ обихъ попало. Ну, да такъ и слдовало ожидать. Корни ученія горьки, знаешь… А что такое жизнь, какъ не ученье?

— Что же вы будете длать съ собой, дитя вы неразумное, когда затвердите наизусть всю вашу премудрость?

— Что я буду длать тогда? — повторилъ херувимчикъ, размышляя. — Тогда, должно быть, умру.

— Ну вотъ, теперь вы нехорошій мальчикъ, что говорите о такихъ печальныхъ вещахъ, — сказала она. — Отчего вы не въ дух?

— Что ты, Беллочка! Я совсмъ не не въ дух,- сказалъ отецъ. — Я веселъ, какъ птица. — И лицо его подтверждало это.

— Ну, если вы такъ уврены, что вы не не въ дух, то значить это я не въ дух. Такъ и не будемъ больше объ этомъ говорить… Джонъ, надо дать чего-нибудь поужинать этому человчку.