Чтение онлайн

Белла смотрла испуганными глазами, но уже почти была готова смяться.

— Но, Господи, еслибъ ты видла, что онъ выдлывалъ тогда по вечерамъ! — продолжала мистрисъ Боффинъ. — Если бъ ты видла, какъ онъ хохоталъ самъ надъ собой! „Сегодня я былъ настоящимъ бурымъ медвдемъ“, скажетъ бывало, а самъ схватится за бока и хохочетъ, хохочетъ до слезъ оттого, что такъ хорошо притворялся. И каждый вечеръ говоритъ мн: „Лучше, лучше, старуха! Что, разв не правду мы съ тобой говорили о ней? Она молодцомъ выйдетъ изъ этого искуса: она чистйшее золото. Это будетъ самое лучшее, самое счастливое дло нашей жизни“. А потомъ непремнно прибавить: „Завтра я буду еще страшне рычать, вотъ увидишь“, и давай опять хохотать. Намъ съ Джономъ не разъ приходилось водой его отпаивать и колотить по спин, чтобъ онъ не задохнулся.

Опустивъ голову надъ своей широкой, тяжелой рукой, мистеръ Боффинъ не произносилъ ни звука, а только передергивалъ плечами все время, что говорили о немъ, видимо, наслаждаясь отъ всего сердца.

— И такимъ-то манеромъ, — продолжала мистрисъ Боффинъ, — тебя, моя красавица, повнчали, а мы сидли въ церкви за органомъ и смотрли на васъ. Вотъ этотъ самый твой мужъ насъ туда и запряталъ, потому что онъ не позволилъ намъ еще тогда открыть теб нашъ секретъ, какъ было ршено у насъ сначала. „Нтъ“, говоритъ. „она такъ мало думаеть о себ и такъ счастлива, что я пока не хочу еще быть богатымъ. Я немножко подожду“. Потомъ, когда ожидался ребенокъ, онъ опять говоритъ: „Она такъ весела и такъ чудесно хозяйничаетъ, что мн еще не хочется быть богатымъ. Еще немного подождемъ“. Мотомъ ребенокъ родился, а онъ все говоритъ: „Она теперь счастливе прежняго и мн просто жаль мнять нашу жизнь. Подождемъ еще чуточку“. Такъ и тянулось у насъ день за днемъ, пока я, наконецъ, не сказала ему напрямикъ: „Послушай, Джонъ: если ты не назначишь срока, когда ты, наконецъ, введешь ее въ ея домъ и примешь отъ насъ свое имущество, я сдлаюсь доносчицей, увряю тебя“. Тогда онъ сказалъ, что хочетъ показать намъ тебя во всемъ блеск, что даже мы не представляемъ себ, какая у тебя высокая душа. „Она увидитъ меня очерненнымъ — подъ подозрніемъ въ убійств — въ убійств Джона Гармона, и тогда-то вы увидите, какъ она вриъ въ меня, какъ она мн предана“. Ладно! Мы съ Нодди согласились, и что же? — Джонъ оказался нравъ. И вотъ, теперь ты здсь, вс довольны, и все хорошо… Тпру-у! Пріхали! Кончена моя сказка! Поздравляю тебя, моя дорогая. И да будетъ надъ тобой благословеніе Божее и надъ всми нами!

Кучка изъ четырехъ рукъ разсыпалась, и Белла съ мистрисъ Боффинъ долго обнимались, къ явной опасности для неистощимаго ребенка, который лежалъ на колняхъ у Беллы и смотрлъ на нихъ во вс глаза.

— Но совсмъ ли досказана сказка? — проговорила задумчиво Белла. — Разв больше нечего къ ней прибавить?

— Что же еще можно прибавить? — спросила сіяющая мистрисъ Боффинъ.

— А вы уврены, что ничего не выпустили изъ нея? — спросила ее Белла въ свою очередь.

— Кажется, что ничего, — отвчала мистрисъ Боффинъ лукаво, начиная догадываться, къ чему клонится дло.

— Джонъ! — сказала тогда Белла. — Ты хорошая нянька: подержи двочку.

Съ этими словами она передала ему на руки неистощимаго, пристально посмотрла на мистера Боффина, который отошелъ къ столу и сидлъ, опершись головой на руку и отвернувъ въ сторону лицо, и, тихонько опустившись передъ нимъ на колни и положивъ руку ему на плечо, сказала:

— Прошу у васъ прощенья: я ошиблась словомъ, говоря съ вами, когда мы видлись въ послдній разъ. Я думаю, что вы не хуже Гопкинса, не хуже Дансера, не хуже Блекберри Джонса, а въ милліонъ разъ лучше ихъ всхъ… Постойте! Еще не все, — воскликнула она съ звонкимъ, радостнымъ смхомъ, сражаясь съ мистеромъ Боффиномъ и силясь повернуть къ себ его счастливое лицо. — Есть кое-что, чего я еще не сказала. Слушайте же: я не думаю больше, что вы жестокосердый, черствый скряга, и не врю, что вы хоть на минутку были такимъ.

Услышавъ это, мистрисъ Боффинъ взвизгнула отъ восторга, затопала ногами, захлопала въ ладоши и закачалась взадъ и впередъ, точно какой-нибудь рехнувшійся членъ семьи мандариновъ.

— Вотъ когда я поняла васъ, сэръ! — продолжала Белла. — Не разсказывайте мн теперь конца сказки — ни вы и никто другой! Я вамъ сама могу ее досказать, если хотите.

— Можешь, мой другъ? — спросилъ мистеръ Боффинъ. — Ну, такъ говори.

— Такъ слушайте, — сказала Белла, держа его, точно арестанта, обими руками за борты сюртука. — Когда вы увидли, какую корыстную, дрянную двченку вы взяли подъ свое покровительство, вы ршились ей показать, какъ часто богатство портитъ людей, если къ нему пристращаются и злоупотребляютъ имъ. Что, разв не такъ? Не заботясь о томъ, что она подумаетъ о васъ (и Богу извстно, какъ мало значитъ ея мнніе), вы показали ей на себ самыя отвратительныя стороны богатства Вы сказали себ: „Эта глупая, мелочная двчонка, съ ея слабой, ничтожной душой никогда не доищется правды собственными силами, дай ей на это хоть сто лтъ сроку; но поставленный передъ нею яркій примръ можетъ открыть глаза даже ей, можетъ заставить ее поразмыслить“. Вотъ что вы себ говорили, — признавайтесь, сэръ!

— Ничего подобнаго я никогда не говорилъ, — объявилъ мистеръ Боффинъ, сіяя восторгомъ.

— Такъ вамъ слдовало сказать это, сэръ, потому что вы должны были это думать, — сказала Белла, два раза дернувъ его за сюртукъ и влпивъ ему въ щеку поцлуй. — Вы видли, что богатство вскружило мою глупую голову и ожесточило мое дрянное сердце, что я становлюсь жадной, корыстной, самоувренной, нестерпимой, и вы не пожалли труда, чтобъ указать мн любящей рукой, куда я иду и къ какому концу приведетъ меня эта дорога… Признавайтесь сейчасъ же!

— Джонъ! — заговорилъ мистеръ Боффинъ, представлявшій теперь съ головы до ногъ одно сплошное, широкое пятно солнечнаго свта, такъ онъ сіялъ. — Джонъ, помоги мн выпутаться изъ этой исторіи.

— Защитника вамъ не полагается, сэръ! — объявила Белла. — Извольте сами за себя говорить… Ну, признавайтесь!

— Ну, коли такъ, то вотъ теб вся правда, безъ утайки, — сказалъ мистеръ Боффинъ. — Когда мы задумали сообща тотъ маленькій планъ, про который теб разсказала старуха, я спросилъ Джона, какъ онъ думаетъ, не лучше ли будетъ развести наше дло на широкую ногу — въ такомъ род, какъ ты говоришь. Только я не выражался такими словами, потому что ничего такого у меня не было на ум. Я только сказалъ Джону, не врне ли будетъ, не будетъ ли больше похоже на правду, если я стану медвдемъ рычать не на него одного, а на всхъ.

— Сію минуту признавайтесь, сэръ, что все это вы сдлали для того, чтобъ исправить меня, — сказала Белла.

— Конечно, милое мое дитя, я это длалъ не затмъ, чтобъ повредить теб,- въ этомъ ты можешь быть уврена, — отвчалъ мистеръ Боффинъ — И, правда, я надялся, что это послужитъ теб… какъ бы это выразиться?.. маленькимъ намекомъ. Но тутъ были и другія соображенія. Надо теб сказать, что когда моя старуха узнала Джона, Джонъ намъ сказалъ, что онъ слдитъ тутъ за однимъ нехорошимъ человкомъ (его зовутъ Сайлесъ Веггъ), чтобы вывести его на свжую воду. А чтобы наказать этого самаго Вегга, надо было дать ему довести до конца его низкую игру. Такъ вотъ отчасти для этого мы съ тобой — помнишь? — и покупали вс эти книжки про скрягъ (къ слову сказать, тотъ скряга былъ вовсе не Блэкберри, а Блубери Джонсъ), а этотъ Сайлесъ Веггъ читалъ мн ихъ вслухъ.

Белла, все еще стоявшая на колняхъ у ногъ мистера Боффина, мало-по-малу опустилась и присла на полу, все крпче и крпче задумываясь и не сводя глазъ съ его сіяющаго лица.

— И все-таки, — заговорила она посл довольно долгаго молчанія, — остаются два вопроса, которыхъ я не могу понять. Вдь мистрисъ Боффинъ никогда не считала, что мистеръ Боффинъ, въ самомъ дл, такъ измнился? Не считали? Правда? — спросила она, повернувшись къ ней.

— Нтъ! — отвчала мистрисъ Боффинъ самымъ ршительнымъ и радостнымъ гономъ.

— А между тмъ вы очень принимали это къ сердцу, — сказала Белла. — Я помню, какъ васъ это мучило.

— Ого! Да у мистрисъ Джонъ превострый глазокъ, я замчаю! — воскликнулъ съ восхищеніемъ мистеръ Боффинъ, качая головой. — Ты правду говоришь, моя милая. Старуха моя много разъ готова была на мелкіе кусочки насъ разорвать.

— За что же? — спросила Белла. — Какъ могло это быть, когда она участвовала въ заговор?

— Ужъ это была слабость съ ея стороны, — сказалъ мистеръ Боффинъ. — А все-таки, если хочешь знать правду, я горжусь моей старухой за это. Дло въ томъ, мой дружокъ, что старуха такого высокаго обо мн мннія, что она не могла выносить, когда видла меня настоящимъ бурымъ медвдемъ. Не могла выносить, даже зная, что я притворялся. И намъ поэтому вчно грозила опасность, что она провалитъ нашъ планъ.

Мистрисъ Боффинъ отъ души смялась сама надъ собой, но подозрительный блескъ въ ея честныхъ глазахъ показывалъ, что она и теперь отнюдь не исцлилась отъ этого опаснаго свойства.

— Помнишь ты тотъ знаменитый день, — продолжалъ мистеръ Боффинъ, — когда я показалъ себя во всемъ блеск? Тогда оба они въ одинъ голосъ признали, что это была самая удачная изъ всхъ моихъ демонстрацій. Помнишь? „Мяу-мяу!“ говоритъ кошка, „Ква-ква!“ говорить лягушка, „Гамъ-гамъ!“ говоритъ собака». Ну такъ увряю тебя, моя дорогая, что эти невроятно-свирпыя слова такъ испугали мою старуху за меня, что мн пришлось ее держать, чтобы не дать ей побжать за тобой и сказать теб, что я просто комедію ломалъ.