Чтение онлайн

— Сейчасъ здсь говорилось о томъ, какъ меня водили за носъ и вовлекали въ тайную игру, — продолжалъ Веггъ съ меланхолическимъ видомъ. — И, дйствительно, трудно сказать, насколько тонъ души моей понизился отъ вреднаго чтенія про скрягъ, которое вы мн навязали, сэръ, желая уврить меня, какъ и другихъ, что вы такой же скряга. Одно могу сказать: я самъ тогда чувствовалъ, какъ понижается тонъ моей души. А можетъ ли человкъ оцнить свою душу?.. А вотъ и то опять: сейчасъ у меня была шляпа… Но я предоставляю вамъ, мистеръ Боффинъ…

— Ну, хорошо, — сказалъ золотой мусорщикъ. — Вотъ вамъ два фунта.

— Вы меня обижаете, мистеръ Боффинъ. Этого я не могу принять.

Не усплъ онъ договорить этихъ словъ, какъ Джонъ Гармонъ поднялъ палецъ, и Слоппи, подобравшійся къ Веггу вплотную, прижался спиной къ его спин, закинулъ назадъ руки, схватилъ его сзади за шиворотъ и, нагнувшись впередъ, ловко вскинулъ его себ на спину, какъ куль съ мукой или съ углемъ, о которомъ уже была рчь. Надо было видть, какую разобиженную физіономію скроилъ мистеръ Веггъ, очутившись въ этомъ положеніи, съ выпятившимися пуговицами на своемъ одяніи, почти какъ у самого Слоппи, и съ своей деревяшкой, принявшей самую неловкую позу. Но зрители не насладились созерцаніемъ этой фигуры и нсколькихъ секундъ, ибо Слоппи рысью спустился съ нимъ по лстниц и выбжалъ на улицу, причемъ мистеръ

Винасъ быль такъ любезенъ, что отворилъ ему наружную дверь. Мистеру Слоппи дана была инструкція свалить свой грузъ на мостовую; но какъ на грхъ случилось, что на углу стояла повозка съ нечистотами, — стояла безъ возницы, который куда-то исчезъ, — и мистеръ Слоппм не могъ устоять передъ искушеніемъ бросить мистера Вегга въ эту повозку, — дло не легкое, но исполненное съ замчательной ловкостью и съ невроятнымъ плескомъ.

Какъ мучился и терзался въ душ Брадлей Гедстонъ съ того тихаго лтняго вечера, когда онъ возродился, такъ сказать, изъ пепла лодочника у рки, — никто, кром него самого, не могъ бы разсказать. Не могъ бы разсказать даже онъ самъ, ибо такую муку можно только чувствовать, а выразить словами нельзя.

Прежде всего ему приходилось нести тройное бремя — сознанія того, что онъ сдлалъ, неотвязнаго упрека себ за то, что можно было это сдлать несравненно лучше, и страха быть открытымъ. Довольно было одного такого груза, чтобъ раздавить человка, а онъ тащилъ этотъ грузъ день и ночь. Его ноша давила его и въ часы его прерывистаго сна, и въ часы томительнаго бодрствованія. Она гнала его съ жестокимъ неизмннымъ однообразіемъ, не давая ему ни минуты передышки. Сгибающееся подъ непосильной тяжестью вьючное животное или невольникъ можетъ, перемщая свой грузъ найти на нсколько мгновеній облегченіе даже въ томъ, что причинитъ себ добавочную боль въ другихъ мускулахъ или въ другихъ членахъ. Но даже такого жалкаго облегченія не могъ себ доставить этотъ несчастный человкъ подъ не ослабвавшимъ ни на мигъ давленіемъ той адской атмосферы, въ которую онъ вступилъ.

Время шло, и никакое явное подозрніе пока не коснулось его. Время шло, и по отчетамъ о своемъ дл, періодически появлявшимся въ газетахъ, онъ началъ замчать, что мистеръ Ляйтвудъ (дйствовавшій въ качеств повреннаго пострадавшей стороны) все дальше уклоняется въ сторону отъ врнаго пути и явно ослабваетъ въ своемъ рвеніи. И мало-помалу истинная причина этой вялости Ляйтвуда начала выясняться для Брадлея. А тамъ подошла случайная его встрча съ мистеромъ Мильвеемъ на вокзал желзной дороги (гд онъ часто слонялся въ свободные часы, ибо тамъ можно было услышать свжія новости о дл и просмотрть касавшіяся его объявленія), и тутъ только онъ ясно увидлъ, что онъ сдлалъ.

Онъ увидлъ, что своею отчаянной попыткой разлучить на вки двухъ человкъ онъ только помогъ имъ соединиться. Онъ увидлъ, что запачкалъ въ крови свои руки только затмъ, чтобы выставить себя слпымъ орудіемъ и жалкимъ глупцомъ. Онъ понялъ, что Юджинъ Рейборнъ ради жены пощадилъ его и оставилъ ползти своею, Богомъ проклятой, дорогой. И онъ говорилъ себ, что Судьба или Провидніе, или иная правящая сила, — ввела его въ обманъ, насмялась надъ нимъ, и въ своей безумной и безсильной ярости онъ и кусался, и рвалъ, и металъ, и падалъ безъ сознанія въ припадк.

Черезъ нсколько дней онъ получилъ новое подтвержденіе факта: въ газетахъ описывалось, какъ изувченный человкъ былъ обвнчанъ на своемъ смертномъ одр, и съ кмъ обвнчанъ, и было прибавлено, что хотя положеніе его еще очень опасно, но есть слабая надежда на выздоровленіе. Брадлею было бы, кажется, легче, если бъ его арестовали за убійство, — такъ мучительно было ему читать эту газетную статью, зная, что его пощадили, и зная — почему.

Но, чтобы не сдлать новаго промаха, не попасться въ новую ловушку (что, непремнно, случилось бы, если бъ на него донесъ Райдергудъ) и не понести законную кару за неудачу своего подлаго дла все равно, какъ если бы оно удалось, онъ никуда не выходилъ изъ своей школы въ теченіе дня, по ночамъ выходилъ съ большими предосторожностями и не показывался больше на вокзал. Онъ просматривалъ объявленія въ газетахъ, чтобы знать, не привелъ ли въ дйствіе Райдергудъ свою угрозу — вытребовать его для возобновленія ихъ знакомства, но не находилъ ничего. Щедро заплативъ за угощеніе и за пріютъ, которыми онъ пользовался въ сторожк шлюза, и зная, что хозяинъ сторожки — человкъ неграмотный и не уметъ писать, онъ начиналъ уже приходить къ заключенію, что не стоитъ бояться его и что ему, Брадлею, едва ли когда-нибудь встртится необходимость видться съ нимъ.

Все это время его душа не выходила изъ пытки, и ярость отъ сознанія, что онъ самъ, своими руками, перебросилъ мостъ черезъ пропасть, раздлявшую ихъ — ее и Юджина, — ни на минуту не остывала въ немъ. Это ужасное душевное состояніе вызывало припадокъ за припадкомъ. Онъ не могъ бы сказать, сколько ихъ было и когда они наступали, но онъ зналъ по лицамъ своихъ учениковъ, что они видали его въ такомъ состояніи и постоянно боялись, что оно повторится.

Какъ-то разъ въ зимній день, когда онъ, съ мломъ въ рук, собираясь начать урокъ, стоялъ у большой доски, въ классной комнат, окна которой запорошило легкимъ, пушистымъ снжкомъ, онъ вдругъ прочелъ по лицамъ мальчиковъ, что случилось что-то неладное, и что они боятся за него. Онъ перевелъ глаза на дверь, видя, что они повернулись въ ту сторону. И тутъ онъ увидлъ угрюмаго, очень непріятной наружности, человка съ узелкомъ подъ мышкой. Онъ увидлъ, что этотъ человкъ стоитъ уже посредин комнаты и что это Райдергудъ.

Онъ опустился на стулъ, подставленный ему однимъ изъ мальчиковъ, и въ голов его смутно мелькнуло сознаніе, что онъ могъ упасть и что у него исказилось лицо. Но дурнота на этотъ разъ миновала. Онъ обтеръ губы и всталъ.

— Прошу извинить, почтеннйшій. Съ вашего позволенія: что это за мсто здсь? — спросилъ Райдергудъ, хихикая, но съ злымъ взглядомъ.

— Это школа.

— Гд молодежь добру учатъ? — проговорилъ Райдергудъ, важно кивая головой. — Прошу прощенья, почтеннйшій. А кто, съ вашего позволенія, учить въ этой школ?

— Я.

— Такъ вы учитель, стало быть, почтеннйшій? Вонъ оно какъ!

— Да, я здсь учителемъ.

— А хорошее это дло, я вамъ доложу, учить ребятъ доброму и знать, что они знаютъ, отъ кого въ нихъ это доброе… Прошу прощенья, ученый почтеннйшій. Спрошу я васъ еще, съ вашего позволенія: вонъ та доска черная, что въ углу, — къ чему она?

— На ней рисуютъ или пишутъ.

— Вишь ты! Ни за что бы не подумалъ, право! — сказалъ Райдергудъ. — А не будете ли вы такъ добры написать на ней нашу фамилію, почтеннйшій? (Медовымъ голосомъ.)

Брадлей немного замялся, но, тмъ не мене, написалъ на доск свое имя и фамилію крупными буквами.

— Самъ я, видите ли, человкъ неученый, но люблю ученость въ другихъ, — сказалъ Райдергудъ, окидывая взглядомъ школьниковъ. — Мн очень бы хотлось послушать, какъ эта молодежь прочтетъ то, что написано на доск.

Вс руки въ класс поднялись, и но данному несчастнымъ учителемъ сигналу пронзительный хорь прокричалъ:

— Брадлей Гедстонъ!

— Ага, понимаю, — проговорилъ Райдергудъ, внимательно прислушивавшійся, и повторилъ какъ будто про себя: — «Брадлей»… Ну да, это крещеное имя; врод того, какъ мое имя — Роджеръ, примрно сказать… Такъ, Брадлей. А Гедстонъ — это фамилія, какъ, напримръ, мои фамилія — Райдергудъ. Такъ, что ли?