Чтение онлайн

???

Въ настоящее время, когда… и проч.

(Изгнанный изъ употребленiя приступъ)

Насъ заинтересовало заглавiе фельетонной статьи въ "Сверной Пчел": Провинцiальные кореспонденты и г. Щедринъ, подписанной г. Ал. Пятковскимъ. Прочли мы эту статью и узнали вотъ чт'o. Г. Щедринъ, какъ извстно, въ одномъ изъ нумеровъ «Современника» за ныншнiй годъ помстилъ разсказъ: Литераторы-обыватели; въ немъ онъ распекъ провинцiяльныхъ кореспондентовъ, т. е. литераторовъ-обывателей, и распекъ очень хорошо, съ достоинствомъ… Говоря нешутя, г. Щедринъ замтилъ за нкоторыми кореспондентами-обличителями значительную долю безтактности, замтилъ въ ихъ кореспонденцiяхъ смшную сторону и, желая безъ сомннiя оградить нашу формирующуюся гласность отъ опошленiя, поразилъ эту смшную сторону кореспондентовъ своимъ мощнымъ словомъ, но въ тоже время далъ имъ такъ-сказать превосходую програму, к`aкъ слдуетъ подвизаться на поприщ гласности. Г. Пятковскому чрезвычайно понравился этотъ разсказъ; онъ увидлъ въ немъ "боле глубокую мысль, чмъ сколько можно бы предполагать по его игривой, юмористической форм". Увидвъ эту мысль, г. Пятковскiй долго молчалъ и вдругъ 25 августа сего 1861 года накинулся на гг. провинцiальныхъ кореспондентовъ-обличителей со всею силою своего негодованiя. Зачто же это? Разв еще мало щедринскихъ ударовъ? — Разсказъ: Литераторы-обыватели вроятно уже произвелъ свое дйствiе: если между кореспондентами были дйствительно непризнанные, то они безъ сомннiя смутились и смолкли; а сознавшiе въ себ силы и понявшiе существенный смыслъ разсказа, приняли его къ свднiю и еще одушевились имъ. Въ самомъ дл, если прослдить хорошенько за провинцiяльными кореспонденцiями, то нельзя сказать, чтобъ он остановились на одной точк и не шли впередъ. Притомъ вся до сихъ поръ ведшаяся кореспонденцiя, дльная и мелочная, разв осталась совсмъ безплодною? Разв не вызвала она многихъ именъ, скрывавшихся въ мути съ своими гршками? Разв не ввела она въ обычай, чтобы обвиняемый оправдывался предъ обществомъ? Наконецъ — разв безполезно было намъ знакомство съ самими кореспондентами, съ ихъ силами и средствами, съ ихъ положенiемъ, съ ихъ достоинствами и недостатками?.. По какому же поводу г. Пятковскiй теперь-то именно напалъ на нихъ? И чмъ онъ окончилъ свою статью? Онъ перифразировалъ слова г. Щедрина, вложенныя имъ въ уста обличителя: "чмъ икру-то пожирать, не лучше ли было бы пожертвовать эти деньги на воскресную школу?" и говоритъ, обращаясь къ обличителю: "чмъ бумагу-то марать и толковать о ляказинскихъ птицахъ, не лучше ли употребить свое время и туже самую бумагу на пользу обучающагося народа?"

Ну, слушайте же добрые люди: мы уже года два-три пообличали всмъ мiромъ, — довольно! Теперь бросайте обличительныя перья, вс берите указки, собирайтесь въ кругъ и давайте также всмъ мiромъ учить народъ и сочинять для него книжки! Да чуръ приниматься всмъ! Неумньемъ никто не смй отговариваться!.. Такъ-таки и огласить окружнымъ посланiемъ, или лучше — циркулярнымъ предписанiемъ: длай то чт`o велятъ, а не то, чт'o ты тамъ у себя въ углу нашолъ себ сподручнымъ… Вдь это ужь въ самомъ дл совершенное подобiе той икр, на которую негодуетъ щедринскiй обличитель! И к'aкъ, подумаешь, гонимъ мы нашу жизнь! Точно на курьерскихъ!.. Теперь-то газета «Амуръ» почувствуетъ неудобство отдаленнаго мстожительства: она думаетъ, что мы все еще живемъ въ перiод обличенiй, и не знаетъ, что этотъ переходъ мы уже пережили и вступаемъ въ перiодъ учительства; она все еще толкуетъ "о необходимости карать зло, насилiе и неправосудiе выставленiемъ его къ позорному столбу и бичевать его ядовитою насмшкою, а также о тхъ мелкихъ язвахъ, которыя причиняютъ самыя большiя боли общественному тлу"; она все еще толкуетъ о томъ, что изъ агентовъ администрацiи, для народа самые важные т, которые стоятъ къ нему ближе, — агенты нисшiе, третьестепенные; что ими-то и должны быть лучшiе люди, и что стало-быть изъ ихъ-то среды и надлежитъ всячески вытснять зло… Чт'o вы будете длать съ этой запоздалой газетой?..

Между тмъ кто же эти провинцiяльные кореспонденты? Неужели все праздные зрители, занимающiеся подглядываньемъ и производящiе всеобщее рылокошенiе, какъ выразился г. Щедринъ? Нтъ, не вс такiе! Въ кореспонденцiяхъ мы часто слышимъ голоса изъ среды сыновъ народа, которымъ приходится сталкиваться съ нисшими агентами администрацiи, ближайшими къ народу представителями ея, и намъ передаютъ ощущенiя, производимыя этимъ столкновенiемъ… Г. Пятковскiй длаетъ оговорку, что онъ не противъ гражданской гласности. — Да противъ чего же онъ? Противъ стереотипныхъ фразъ: "въ настоящее время, когда…" и проч., или "въ нашъ вкъ прогресса…" и проч.? Но вдь это такой маленькiй предметъ, что о немъ теперь, посл статьи г. Щедрина, ужь и заговаривать не стоитъ. Или онъ противъ тхъ, которые сообщаютъ ничтожные по его мннiю факты? А гд же мрка ничтожности? И можно бы кажется послужить длу терпимости и не карать слабыхъ силъ за ихъ слабость.

Приведемъ, въ вид примровъ, небольшую групу фактовъ, взятыхъ изъ разныхъ кореспонденцiй, отдавая на судъ читателямъ степень ихъ важности или ничтожности.

Вопервыхъ — проводы экспедитора. Г. Василiй Бловъ разсказываетъ, что онъ отъзжалъ изъ Нижняго въ Петербургъ и взялъ билетъ въ почтовой карет до Владимiра на 6 iюля. Что отправились вмсто назначенныхъ шести часовъ утра, въ шесть часовъ вечера, это еще ничего, — почта опоздала; но вотъ двинулись. Въ числ пасажировъ былъ чиновникъ нижегородской почтовой конторы, экспедиторъ; его провожали нсколько молодыхъ людей, въ томъ числ и почтовые чиновники. Дохали до гостинницы Ермолаева (вроятно всмъ извстной въ Нижнемъ); послдовала остановка: гг. чиновники пошли къ Ермолаеву проводить экспедитора; пасажиры съ должнымъ смиренiемъ пождали въ карет съ полчаса и побольше. Совершивъ проводы, чиновники вышли и за ними появился неизвстный кулекъ, скромно помстившiйся въ ногахъ кондуктора. Тронулись дальше, а противъ станцiи желзной дороги опять послдовала остановка: гг. чиновники вышли на шоссе; кулекъ раскрылъ свою внутренность и была совершена вторая часть проводовъ съ излiянiемъ. Пасажиры еще разъ смиренно пождали. На первой станцiи г. Бловъ хотлъ было насчетъ самовара, но оказалось, что нельзя: станцiонная комната была занята, — въ ней пили чиновники. Г. Бловъ предложилъ было другому пасажиру, г. Раушенбаху, принять общими силами какiя-нибудь мры, чтобы предупредить могущiй быть со стороны охмелвшихъ скандалъ; но одинъ изъ пившихъ, чиновникъ казенной палаты Николай Иванычъ, оказался предупредительне ихъ: онъ сдлалъ скандалъ, назвать который въ печати г. Бловъ не считаетъ себя вправ, но говоритъ, что скандалъ былъ ужасно крупный…

Тутъ мы хотимъ только указать на смиренiе и благонравiе русской публики. Ужь такого смиренiя, какое явили ждущiе пасажиры, не найдете вы въ другихъ странахъ! Гг. чиновники, зная это, такъ и поступали, сообразно съ обстоятельствами.

У г. В. Пелевкова не оказалось такого смиренiя. Отъзжая изъ Москвы по подорожной, онъ хотлъ послать на почтовую станцiю за лошадьми, но услышалъ, что "на станцiи лошадей не даютъ никому ", и что "кто желаетъ выхать изъ Москвы, тотъ долженъ взять вольныхъ до первой станцiи, за четверные или тройные прогоны". Слдовало бы тотчасъ же смиренно покориться обычаю, но г. Пелевковъ не покорился: онъ отправился самъ; несмотря на ршительные отзывы г. Губинова или Губанова, что лошадей нтъ, добрался по книгамъ, что лошади есть, и нетолько самъ получилъ лошадей, но и помогъ получить таковыхъ же другому, боле терпливому отъзжающему г. Махову, да еще тутъ же имлъ случай пособолзновать о двушк, пришедшей за лошадьми отъ штабсъ-капитана Коха и съ горькими слезами просившей записочки, въ удостовренiе того, что ее задержали на станцiи по неимнiю будто бы лошадей.

Должно-быть г. Пелевковъ принадлежитъ къ исключенiямъ, потомучто больше встрчается примровъ терпнiя, нежели настойчивости. Таковъ и эпизодъ изъ нижегородской ярмарки, который можно было бы озаглавить словами: Хлопокъ лзетъ въ гору. Его разсказываетъ приказчикъ И. . Б. слдующимъ образомъ:

"Три дня сряду хожу и зжу въ Кунавино на телеграфъ, и каждый разъ только длаю, что поклонюсь два раза посаженному господину, а онъ никогда и не кланяется.

"Третьяго дня онъ сказалъ мн: "Сегодня депеша ваша идти не можетъ, приходите завтра." Вотъ я прiзжаю вчера, а онъ и говоритъ: "Теперь телеграфъ не въ дйствiи — поврежденъ; приходите завтра." Ну чт'o будешь длать? Поврежденъ, значитъ не дйствуетъ, а депешу-то отправить хочется. Вотъ я стою и переминаюсь съ ноги на ногу, а онъ все что-то пишетъ да исподлобья посматриваетъ на меня. Я постоялъ-постоялъ, вижу, что толку не будетъ — и вышелъ. Сегодня въ восемь часовъ утра посылаю въ Кунавино съ депешей молодца (самому-то было некогда), а тамъ ему опять говорятъ: "Скажи твоему хозяину, что депеша его не можетъ идти сегодня, а пойдетъ завтра къ вечеру; лежать же депеш все равно, что здсь, что у хозяина." Вижу: дло худо! Хлопокъ все "лзетъ выше", а купить приказано — цной. Надо спросить хозяина, велитъ ли прибавить, коли хочетъ купить. Длать нечего, бросилъ дло и ду самъ; а дождь какъ изъ ведра, такъ и окатилъ съ головы до ногъ. Вотъ я этакимъ сусликомъ, только-что вылитымъ изъ норы, и являюсь на телеграфъ…"

Тутъ опять слдуетъ сцена, кончившаяся тмъ, что депешу не приняли. Побрелъ сусликъ по грязи обратно, а навстрчу ему тащится на извозчик Филипъ Петровичъ…

"— Куда это вы, Филипъ Петровичъ?

"— Да депешу отправить въ Рыбинскъ.

"— Ну, не совтую вамъ и ходить; толку не будетъ: не примутъ.

"— Почему?

"— Да кто знаетъ почему. Просто не примутъ депешу, да и длу конецъ.

"— Нтъ, извините — не конецъ! Я поду къ начальству…"

Слдуетъ: Путешествiе Яна Черешонка по этапу. Въ прошломъ году въ кiевской губернiи, въ радомысльскомъ узд нашли на дорог убитаго солдата, прозывавшагося Алялинымъ. За три дня видли, что онъ шолъ по дорог съ другимъ молодымъ солдатомъ. Алялинъ былъ отправленъ изъ Петербурга по этапу, въ отставку, на родину; шолъ такъ до Кiева, а оттуда пошолъ свободно, на своемъ содержанiи. Вытребованы были списки всхъ шедшихъ съ нимъ по этапу, а такъ какъ въ спискахъ не было примтъ, то описали примты подозрваемаго и разослали къ тмъ начальствамъ, къ которымъ поступили шедшiе по этапу, съ тмъ чтобы они сличили ихъ съ примтами, и если найдется сходный, то сдлали бы у него обыскъ и выслали его въ радомысльскiй уздъ. Въ спискахъ былъ между прочими Янъ Черешонокъ; бумага о сличенiи его съ примтами поступила къ командиру ковенскаго батальона внутренней стражи, который, справившись, что Черешонокъ ушолъ на родину въ вилькомирскiй уздъ, написалъ къ тамошнему исправнику, чтобъ найти его, и отправить въ радомысльскiй уздъ. Исправникъ поручилъ исполненiе этого становому приставу Орловскому. Нашли Черешонка; Черешонокъ старъ (шестидесяти лтъ), боленъ, работать не можетъ — задыхается, живетъ на пропитанiи помщика Поморницкаго… Сдлали обыскъ, ничего не нашли; а все-таки его взяли, посадили въ острогъ, потомъ приковали къ пруту и повели за 1250 верстъ. И шолъ смиренно Черешонокъ три мсяца и пришолъ на мсто убiйства и слдствiя. Посмотрлъ на него слдователь, посмотрли видвшiе подозрваемаго убiйцу; сказали, что это не тотъ, и — Черешонка повели съ миромъ обратно въ велькомирскiй уздъ, только уже къ пруту на этотъ разъ не приковали… Вотъ и все.

Можно еще много набрать другихъ, мене крупныхъ фактовъ, но — всего не перечтешь; мы напримръ слышимъ много жалобъ на безцеремонность и жестокость представителей разныхъ частныхъ администрацiй; но тамъ все дйствуютъ больше оскорбленныя личныя самолюбiя и недостатокъ смиренiя, такъ что эти факты и не гармонировали бы съ приведенными нами. Впрочемъ мы можемъ, не нарушая гармонiи, выписать маленькую сценку изъ путешествiя профессора Киттары, отправившагося ныншнимъ лтомъ въ петровскiй уздъ саратовской губернiи, по приглашенiю тамошнихъ землевладльцевъ, для разсмотрнiя и обсужденiя условiй ихъ хозяйства. Отправляясь изъ Москвы, профессоръ заглянулъ въ третьеклассную залу московской станцiи нижегородской желзной дороги…

"Въ этой зал (говоритъ онъ) тснота доходитъ до размровъ духоты и давки. Здсь уже мало стоящихъ вдоль стнъ лавокъ: здсь весь полъ устланъ лежащими путниками. Насъ поразило въ особенности множество выбитыхъ стеколъ въ дверяхъ и окнахъ. "Отчего это?" спросили мы одного изъ охранявшихъ выходъ.

"— Да видите, что за народъ — жарко стало, ну и давай бить стекла!

"— Ну, окна бы отворить, замтили мы.

"— Порядокъ нарушать — выскочатъ прежде времени.

"— Ну, фортокъ бы побольше подлать.

"— Фортокъ? Фортокъ больше нтъ, врно не положено.

"Въ залахъ перваго и втораго классовъ стекла были цлы; тамъ были и диванчики, и кресла, и стулья; тамъ меньше, далеко меньше было и путниковъ и зато видимо несравненно больше къ нимъ вниманiя. Дло значитъ не въ количеств, а въ качеств, чт'o безспорно весьма резонно; да отчего жъ бы не дать зал третьяго класса свжаго воздуха? Воздухъ, благодаренiе Богу, ничего пока не ст`oитъ."

Этимъ словомъ намъ хочется окончить нашу статью, чтобы не нарушать впечатлнiя, которое производитъ его благодушный, теплый, сердечный тонъ.

??????

Оригинал здесь — http://smalt.karelia.ru/~filolog/vremja/1861/NOVEMBER/dodelan.htm