Чтение онлайн

Ишмерай видела, как родилось Солнце. Как заискрилась тьма, как беззвучно мерцающие звезды задрожали, чёрное полотно стрелами пронзили вспышки света, а огонь разорвал безмолвие и невозмутимость ночного небосвода. Опустевший мир засеребрился, каскадом посыпались разноцветные огни, исчезая в водах рек и озёр. Солнце горело, вновь пробуждая Землю к жизни. Из-под вековых камней ввысь потянулись растения, в морях снова появилась рыба, а в молодых лесах — животные. Ишмерай шла по мягкому ковру изумрудной травы. С неба падала широкая полоса ослепляющего света. Млечным путём указывала она на вершину огромной черной горы, и Ишмерай не могла сопротивляться порыву — ноги вели к горе.

«Иркалла», — слово пронеслось над ней и устремилось ввысь к новорожденному Солнцу.

Вскоре от Солнца к вершине протянулся ещё один столп света, и ещё один, и ещё. Ишмерай насчитала девять. Девять лучей горели ярчайшими тропами. Затем постепенно, один за другим, лучи стали угасать. В небе зловещим белым знаменем осталось гореть пять лучей. И один из них — ярче и радостнее других.

Проснувшись, Ишмерай попыталась ухватиться за кромки памяти и обдумать сон, но почти сразу же нить мысли утекла сквозь пальцы. Впоследствии Ишмерай вспомнит этот сон не раз, во всех подробностях и обнаружит его истинное толкование.

Дни продолжили тревожное вялое течение. Неторопливо сменяясь ночью, после вновь освещая нежный небосвод, день находил герцогских дочерей то праздно бродивших под руку по каменистой пустоши, иногда покрывавшейся снегом, то сидевших рядом в крепости и вышивавших у огня. Атанаис и Ишмерай то тихо беседовали, то задумчиво молчали, а за ними неотступными тенями следовали обитатели тайной цитадели. Главными их спутниками были Марцелл и Амиль, но чаще всего с барышнями видели Александра Сагдиарда.

Со старшей герцогской дочерью Александр Сагдиард был столь же любезен и внимателен, сколь не отёсан и прохладен с младшей. Ишмерай лишь презрительно молчала. Атанаис была хорошо воспитана, посему отвечала вежливостью на его усилия, в то время как ей хотелось резко прогнать его.

Но Александр быстро смекнул, что запудрить головку этой барышни было не просто. Не такая живая и эмоциональная, как Ишмерай, она выражала свой протест тихой вежливостью, скромно опуская глаза. Атанаис казалась ему гибким деревцем, которое можно было склонить, но не сломить — оно вновь выпрямлялось.

И молодой мужчина довольно скоро изменил тактику. Он более не нёсся к ней, едва завидев, более не сопровождал её прогулок. Нарочито не обращал на неё внимания, но делал всё, чтобы Атанаис сама, будто невзначай, натыкалась на него. Он устраивал упражнения по фехтованию на самом видном месте, восседал в общей гостиной дома, явившись в неё первый, где сестры и некоторые атийцы коротали вечера, и непременно в ту минуту, когда в комнате была Атанаис. Он вежливо кланялся ей, получал ответ, садился обратно и углублялся в какие-то бумаги, делая вид, что никого вокруг не замечает. Он первый поднимался, когда в комнату входила Атанаис, и опускался последний. Но когда входила одна Ишмерай, он неохотно поднимался последний и опускался первый, при этом остро разочаровываясь, если то была не та сестра, которую он ждал.

Почти каждый вечер становился для обитателей дома временем приятного досуга: сестры, обе или по отдельности, садились за старый клавесин и начинали ткать сказку из волнистых нитей своих неземных голосов, низкого, основательного, и высокого, витающего в небесах рука об руку с тихим зимним ветерком.

Марцелл тяжко вздыхал, грустно оглядывая своих подопечных. Казалось, музыка уносила его в далёкие края мыслей: воспоминаний, мечтаний, надежд. Амиль, заложив руки за спину, неподвижно стоял, глядя в окно долгим остановившимся взглядом, уносясь в страну своих грустных сновидений.

Но Атанаис своим голосом могла внушить не только печаль или грузное торжество — когда она создавала лёгкие весёлые или романтичные мотивы, публика наполнялась то весельем, то ликованием, то грустью. Лёгкой, светлой, умильной. Она могла растрогать любого скептика, нелюдима и грубияна.

Уже несколько дней старшая дочь герцога отдавала предпочтение грустным песням, полным светлой надежды, тоски или тревожных ожиданий. Лишь один Александр не печалился и не погружался в глубины своей души. Он не сводил томно сиявших глаз с красавицы. Пока остальные были заняты своими мыслями, Сагдиард улыбался, скрыв улыбку длинными пальцами. И Ишмерай смекнула, что сестре угрожает опасность: быть соблазнённой. И быть соблазнённой таким недостойным человеком.

Слишком он был хорош, когда строил из себя само равнодушие и холодную невозмутимость. Атанаис же, чистая, печальная, прекрасная Атанаис в простом теплом светлом платье и с красиво убранными волосами, унеслась в свою грусть и видела лишь свою душу. И не увидела она, как опасно просиял Александр, когда кто-то из его товарищей предложил устроить танцы.

Предложение было принято, но с условием, что продлится это недолго.

Первый танец принадлежал Ишмерай и молодому Умрату, который любил повеселиться и из которого агенты герцога Атийского ещё не успели выбить умение мило дурачиться. Атанаис играла весёлую мелодию, пара танцевала, а агенты оживлённо хлопали в такт.

— Видел бы Его Светлость, что его дочери сделали с его людьми, — ворчал Марцелл, не улыбаясь с большим трудом.

Но на следующий танец Атанаис пригласил сам Александр и, когда Ишмерай уселась за клавесин, намекнул, что не желает развесёлых трелей.

— Не соблаговолит ли сударыня сыграть что-нибудь чувственное?.. — тихо пробормотал тот, глядя на исполнительницу несколько угрожающе.

— Непременно, сударь, — изобразив улыбку, в тон ему отозвалась озорная Ишмерай.

Он хмыкнул одним уголком губ и повернулся к своей прохладно вежливой даме.

И Ишмерай заиграла скучнейшую старомодную павану, которую заводили, когда на балу в гостях присутствовал глава государства, а хозяин открывал бал. Его Величество Арнил вычеркнул этот танец из дворцового репертуара ещё много лет назад.

Девушка внимательно наблюдала за парой и веселилась от души. Александру, вынужденному разыгрывать саму галантность и вежливость, оставалось терпеть все эти скучнейшие медленные и чинные шажки. Атанаис же была как всегда невозмутима, но как только она глянула в сторону младшей сестры, губы её дрогнули, приподнялись одним уголком, а глаза задорно сверкнули, что развеселило Ишмерай ещё больше. И девушка начала выводить ноты с нарочитым пафосом, старанием и затянутостью.

Но и тут Александр, порозовевший от ярости, перехватил ситуацию в свои ловкие сильные руки. Он начал одаривать Атанаис пламенными взорами, окутывая своей неотразимой тьмой. Он делал это так умело, что в глубине души девушка была вынуждена признать его привлекательность. Она мысленно отмечала яркость лазури его глаз, красоту губ и очарование слегка отросших золотых кудрей, делавших этого дьявола похожим на ангела. И дьявол этот умел из порочного лица своего смастерить такую невинность, что забыться было несложно.