Чтение онлайн

Будучи женатым человек, он чувствовал себя так, словно был холостяком. И ему это не нравилось.

Он откинулся на спинку кресла, уставился в потолок.

– Черт, - сказал он вслух.
– Ну почему все не может быть просто?

Донал, по-прежнему стоявший у двери, даже бровью не повел. Ирландец привык, что хозяин разговаривает сам с собой.

Джозеф посмотрел на него - на эту коренастую, невозмутимую фигуру, которая молчала, когда нужно, и говорила, когда приказывали. И вдруг его прорвало.

– Что ты на меня уставился?
– рявкнул он, хотя Донал даже не смотрел в его сторону.
– Стоишь как истукан, только место занимаешь. Не видишь, я думаю? Мне твое присутствие сейчас не нужно. Проваливай.

Донал молча кивнул, не спрашивая, куда.

– Кофе принеси, - буркнул Джозеф, раздражаясь все больше.
– И газету свежую. И распорядись, чтоб привезли обед из ресторана.

– Слушаюсь, сэр, - Донал бесшумно открыл дверь и вышел.

Джозеф остался один. Провел рукой по лицу.

Вот так всегда. Когда внутри все кипит, он срывается на тех, кто рядом. Донал - крепкий, стерпит. Но черт бы побрал эту досаду. Он чувствовал себя загнанным в клетку, где каждое решение вело к потерям. Оставить Эмили в Кенте - значит редко видеть. Везти в Лондон - значит рисковать ее здоровьем. Найти управляющего - невозможно. Мотаться - убьешься.

Он вновь потер переносицу, прикрыл глаза.

– Ладно, - сказал он себе, возвращая привычную маску спокойствия.
– Разберемся.

Джозеф открыл глаза, услышав осторожный стук в дверь.

– Войдите.

Томас шагнул через порог, привычно кивнул, положил на край стола массивную папку с бумагами и поправил очки. Удивительно, как за два года из нервного, путающего бумаги молодого человека он превратился во второго человека в его империи.

– Сэр.

– Проходи, - Джозеф указал на кресло.
– Ты сияешь как новенький шиллинг, значит у тебя хорошие новости. Выкладывай.

Томас сел, разложил на столе бумаги. Он выглядел немного самодовольно, но ему Джозеф был готов простить больше, чем любому другому.

– Я навел справки, как вы просили, сэр. О сэре Альберте Ласселле...

Джозеф подался вперед, положив локти на стол. Ну наконец-то…

– Мне удалось кое-что выяснить, - нарочито скромно начал Томас, явно ожидая похвалы, и открыл верхнюю папку, углубляясь в свои записи.

Джозеф нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, еле сдерживаясь, чтобы не рявкнуть, торопя его.

– Он самозванец.
– глядя в свою папку, продолжил молодой человек, - Его зовут Элвин Холт. Он бастард покойного сэра Ласселла…

Ему было десять лет, когда он увидел, как к дому подъезжает карета.

Расшитые ливреи на лакеях, на дверцах – незнакомый герб, а лошади так хороши, как ни у кого вокруг. Карета остановилась прямо напротив входа в их с матерью коттедж и оттуда вышел какой-то богатый господин.

От него пахло табаком и чем-то еще. Каким-то странным ароматом, как от цветка. Никто не пах так хорошо. И выглядел он столь внушительно, как никто из виденных до этого им взрослых, хотя он не был ни высок, ни грузен.

Он подошел к мальчику, игравшему камешками на крыльце, поднял его подбородок двумя пальцами и посмотрел на лицо. Мальчишка, обычно не отличавшийся робким нравом, замер, смущенный бесцеремонностью манер и богатством незнакомца. Он внимательно наблюдал за его реакцией.

Тот похоже удовлетворился видом ребенка, потому что улыбнулся, взъерошил его волосы в отвратительно-фамильярном жесте словно имел какое-то на это право, и, порывшись в кармане, вытащил оттуда горсть леденцов в яркой обертке, красных, желтых, зеленых, похожих на драгоценности.

Не произнес ни слова, но с уверенностью, словно дом был его, прошел во внутрь.

Элвин не стал есть леденцы. Только завернул в тряпицу и сунул в карман, чтобы потом припрятать. Даже в десять лет он знал: такие вещи не едят. Их копят. А людей, которые приезжают в таких каретах, запоминают.

Через несколько минут окно на кухне приоткрылось, и из него высунулась дрожащая мать. Она смотрела на Элвина, но не видела его. Взгляд ее был где-то далеко, внутри, наполненный чем-то, что он не умел пока распознать.

– Элвин, - голос ее сорвался, она прокашлялась и заговорила снова, уже резче, отрывистее.
– Ступай к молочнику. Живо. И чтобы ноги твоей в доме не было, пока я не разрешу.

– Но я уже ходил утром, - начал было он, не понимая.

– Делай, что говорят!

Она захлопнула окно так, что оно задрожало. Элвин остался стоять на крыльце, сжимая в кулаке леденцы, и пытался понять, что только что произошло.

И было ли это то, о чем она без устали твердила сколько он себя помнил. И вдруг с холодной ясностью он понял: это случилось. Он дождался.

Он знал, что коттедж, в котором они с матерью живут, оплачивает какой-то господин. Точно так же, как и все остальное. Они не знали голода или нужды – в доме всегда была еда, дрова, одежда по размеру. Они жили лучше, чем большинство соседей.

Мать не работала и все время посвящала сыну.

Соседские мальчишки иногда дразнили его тем, что у него нет отца, а про его мать говорили такое, что нельзя повторить. Иногда он возвращался в слезах, и тогда она усаживала его на колени, баюкая в кольце своих теплых рук, пахнувших молоком и хлебом, и говорила-говорила-говорила…

О том, что он лучше всех их. Что эти мальчишки - с их грязными рубашками и глупыми играми - и в подметки ему не годятся. Что они и мизинца его не стоят.

О том, что его отец - важный человек, джентльмен. Что у отца есть деньги, дом, слуги, земли. Что он не какой-нибудь там лавочник или фермер, а настоящий лорд. И что однажды - она не говорила, когда, но «однажды» звучало как заклинание - он приедет за ним. Заберет его. И тогда Элвин больше никогда не вернется в этот коттедж, к этим мальчишкам, к этой жизни.