Чтение онлайн

Джозеф сделал шаг внутрь. Его глаза не отрывались от нее.

– Эмили, — произнес он и впервые в его словах прозвучала растерянность как у человека, который не понимает, как же так получилось и что теперь делать.

Но она была слишком пьяна, чтобы это понять.

Джозеф замер на пороге, словно вкопанный. Эта нерешительность так контрастировала с его обычно властной манерой держать себя, что казалась почти гротескной. Он стоял посреди комнаты, застыв мраморным изваянием между дверью и женой, машинально перебирая в руках ветку омелы – символ праздника, любви и примирения.

Абсолютно неуместный сейчас.

Он чувствовал густой запах портвейна, пыли и не ухоженности, как бывает в тех местах, в которых никогда не прибирают и не проветривают. И меньше всего ожидал найти жену в такой обстанвке.

Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался животный страх, будто перед ней возникло привидение. Но первый шок быстро прошёл, сменившись пьяным остервенением. Её губы искривила безобразная усмешка, особенно отвратительная тем, что была совсем не в ее характере. Былое равнодушие испарилось, уступив место чему-то тёмному и злобному. Казалось, впервые за всю её жизнь в мутных от хмеля глазах вспыхнул настоящий, ядовитый огонь.

— Наконец-то … удостоил визитом свое поместье? — её голос прозвучал хрипло, словно у заядлой пропойцы.

Язык заплетался, губы отказывались повиноваться.

Эмили резко взмахнула рукой. Щербатая кружка с остатками портвейна с грохотом слетела с подлокотника кресла и покатилась по полу к Джозефу, оставляя за собой багровую, мокрую дорожку. Мужчина молча наблюдал за этим, не делая ни малейшей попытки поднять её или приблизиться к жене. Растерянность на его лице сменилась ледяной бесстрастностью — будто он выжег в себе все эмоции дотла.

— Приехал… проведать свою … любимую супругу? — она гаркнула в попытке усмехнуться.

Ее дыхание перехватило от собственной наглости, но через мгновение она продолжила.

— Или просто… полюбоваться на то, как я тут… умираю заживо?

Джозеф вздрогнул, словно от пощёчины. А Эмили, в театральном пафосном жесте подняла бутылку, издевательски отсалютовала мужу и приникла к горлышку губами, сделав долгий, шумный глоток. Потом залилась пьяным, надрывным смехом.

И так же внезапно смех оборвался. Её лицо исказила гримаса чистого гнева.

— Что же ты молчишь, чёртов угольщик! — прохрипела она, с силой тряся почти пустой бутылкой. — Доволен тем, во что ты меня превратил?! Доволен тем, что я стала как отец?

Злость угасла так же мгновенно, как и вспыхнула, оставив после себя лишь горькую, пьяную иронию. Губы Эмили вновь исказились в кривой усмешке, полной саморазрушительного отчаяния.

— Я его плоть от плоти, — прошептала она, запрокинув голову. Плечи её затряслись, а затем комната огласилась её шумным, надрывным хохотом. В этом смехе не было ни капли веселья — только горькое осознание собственного падения. — Плоть от плоти моего дорогого папочки! — выкрикнула она, размахивая бутылкой. — Разве не ясно? Та же слабость, то же дно… Ты ведь этого и хотел, да? Чтобы я окончательно превратилась в это?

Она поднялась с кресла, пошатываясь сделала к нему шаг. В её осанке, во взгляде, в оскале губ было что-то дикое, почти нечеловеческое — словно всё подавленное годами прорвалось наружу в этом отчаянном бунте. Пьяные глаза блестели мокрым, вызывающим блеском.

— Ну что, дрогой мой супруг? Надеюсь, ты доволен собой? — её голос сорвался на визгливую ноту. — Ты хотел сломать меня? Поздравляю! Ты преуспел! Теперь у тебя есть настоящая Крэмби — пьяная, жалкая и совершенно… бесполезная. Титул у тебя есть! Зачем тебе такой неприятный довесок, как я?

В каком-то отчаянном жесте она бросила в его сторону бутылку, не целясь толком. Она не хотела его ранить, и, возможно, угоди бутылка ему прямо в голову, вмиг протрезвела и поспешила бы залечивать раны, но та просвистела рядом и разбилась, врезавшись в стену за его спиной, осыпавшись на пол мокрыми осколками.

Джозеф по-прежнему молчал и не делал попыток ни приблизиться, ни наоборот уйти. Он стоял и смотрел, не узнавая свою хрупкую, рассудительную и полную достоинства жену, какой она была в Лондоне.

— Зачем ты подошел ко мне тогда? Зачем ты заставил поверить, что я тебе не безразлична?

На глазах проступили пьяные слезы, покатились по щекам. Эмили со злостью смахнула их тыльной стороной ладони.

— А знаешь, что самое жалкое? Я ведь любила тебя! Безродного угольщика! – она сорвалась на крик и подбежала к нему, осыпая его грудь ударами своих маленьких кулачков.

Джозеф не пытался ни укротить ее ярость, ни защититься. Ее удары не причиняли ему ни малейшего физического вреда. До того она обессилела за этот месяц. Но каждое движение, каждое слово, каждый удар причиняли ему куда более сильную боль.

— Рейчел никогда бы даже не взглянула на тебя! Она бы никогда не стала твоей женой. Слышишь? – она остановилась и подняла голову, взглянув ему в глаза, - С первого же взгляда она возненавидела тебя! – захлебнулась криком, - А я тебя любила! Но теперь ненавижу! Ненавижу! Боже! Зачем же ты приехал? Не хочу тебя больше видеть! Уходи!

Она продолжала бить его, но ярость постепенно угасала, уступая место рыданиям. Плечи сотрясались, тело обмякло. Почувствовав, что Эмили сейчас упадет, Джозеф подхватил ее на руки — и сердце его сжалось от внезапного открытия: она стала совсем легкой, почти невесомой, словно за эти недели одиночества и отчаяния она и впрямь начала медленно таять.

Он опустился в то самое кресло, где сидела раньше его жена, бережно прижимая ее к себе. Укачивая, как малое дитя, он сидел с ней на руках. А она уткнулась ему в грудь, орошая слезами и слюной дорогой жилет. Но сейчас это волновало его менее всего. Когда рыдания наконец стихли, плечи перестали вздрагивать, а измученная супруга затихла, он молча поднялся и направился к двери, неся ее на руках.

Лакей поджидал его у входа — и, без сомнения, слышал каждое слово, мельком отметил про себя Джозеф, пообещав разобраться с этим позже.

— Где покои миссис Эттвуд? — тихо спросил он, не желая тревожить и без того беспокойный сон жены.

Лакей застыл на месте, его лицо выражало тупое недоумение. Он уставился на хозяина с разинутым ртом, словно перед ним было невиданное диво.

– Почему я должен повторять дважды? – сквозь зубы процедил Джозеф, чувствуя, что терпение, и без того почти исчерпанное тяжелой утомительной дорогой и мучительной сценой с женой, подходит к концу.