Чтение онлайн

Особняк встречал его провалами темных окнами и гнетущей тишиной. Крыльцо и ступени, покрытые неровным, бугристым слоем наледи, казались ему теперь злой насмешкой. Он с трудом удержал равновесие, поднимаясь по ступенькам, и раздраженно вцепился в обледеневшие перила, которые так никто и не удосужился очистить или хотя бы посыпать песком после утреннего происшествия, когда он чуть не свернул себе шею, поскользнувшись на верхней площадке.

И кого он мог в том винить? Миссис Хитклиф, не удосужившуюся дать приказание горничной навести здесь порядок? Или самого себя, позволившего запустить и собственную жизнь, и свой дом до такого состояния?

С досадой он окинул дом придирчивым взглядом, как будто впервые за несколько недель по-настоящему его разглядывая. Словно живое существо, дом казался запущенным, нелюбимым и никому не нужным. И это видение болезненно отзывалось в нем самом, находившем в этом холодном, темном здании точное отражение собственного опустошенного состояния.

Его встретил сонный лакей, едва державшийся на ногах и явно разбуженный его возвращением. Ливрея была расстегнута, волосы всклокочены. Какой поразительный контраст с домом баронессы, где вышколенная прислуга бесшумно скользила меж гостей. Или даже с тем, как это было заведено у него прежде. Но сил устраивать скандал у Джозефа уже не осталось.

Он чувствовал себя опустошённым. Проходя анфилады комнат, находя везде лишь пыль и запущенность, он не мог поверить, что докатился до такого состояния, когда перестал замечать вот эту грязь вокруг. И что важнее — позволил и остальным не замечать её.

Он остановился посреди гостиной, окидывая злым взглядом дорогой, но безвкусный беспорядок. Позолоченные часы, стрелка застыла на пяти часах — кто знает утра или вечера, и сколько дней назад это произошло; мраморный камин, полный холодной золы, носящий сероватые следы копоти; книги в роскошных переплетах, которые он даже ни разу не открыл, на корешках которых лежал серый пушистый налет. Все кричало о забвении. Не о бедности — нет, на все это были потрачены внушительные суммы, — но о полном равнодушии.

И самым невыносимым было то, что этот хаос был лишь отражением того, что творилось в его душе. Он, всегда ценивший контроль и порядок в делах, допустил, чтобы его собственная жизнь пришла в такой же упадок.

Рука сама сжала тяжелую хрустальную пепельницу, и он с силой швырнул ее в камин. Грохот разбившегося хрусталя оглушительно прозвучал в тишине. Он, тяжело дыша, смотрел на осколки, чувствуя внезапное облегчение, словно наконец-то избавился от того, что неподъемным грузом лежало на его плечах.

Он оглянулся вокруг: его окружили тяжелые, неповоротливые жирные уродцы со стрелами с недоумением взирали на него с полок, столиков и каминной решетки, словно не понимали причин его ярости; аляповатая, безвкусная мазня на стенах; позолоченные мраморные вазы; золотые подсвечники с оплывшими огарками свечей.

Все запущенное, покрытое пылью.

Вслед за пепельницей в камин полетела огромная, в китайском стиле ваза, а затем небольшая статуэтка, изображающая заплывшего жиром путти.

В свое время антиквар уверял, что это шедевр, что подобная есть лишь у Его Величества. Какой же он был дурак, веривший, что позолота и безвкусица смогут купить ему место в обществе, которое всегда будет презирать выскочку.

Когда он стал таким? Изнеженным хлыщом, подкладывающим вату в сюртук. Тем, кто заказывает фрак с такими фалдами, что на них невозможно не наступить, и талией настолько узкой, что приходится утягивать ее в корсет. Давно ли он забыл вкус картофельного пирожка и запах несвежих устриц, которыми торговали у его дома?

Эмили... Она принимала его любым. Видела и нувориша с вульгарными замашками, из кожи вон лезшего, чтобы произвести впечатление на людей, которым до него не было никакого дела. И наверняка могла разглядеть того мальчишку с окровавленными костяшками и разбитым носом. Но никогда не смотрела свысока.

Он должен помириться. Но как?

Может быть, написать письмо? Он тут же отбросил эту мыслю. Эмили могла швырнуть его послание в камин, даже не развернув. Даже если бы он написал, ответа пришлось бы ждать неделю, а его деятельная натура не выносила неизвестности.

Что вообще он знает о примирении супругов?

Чарльз предпочитал закидывать свою содержанку дорогими подарками, когда она устраивала ему очередной скандал. И Джозеф подозревал, что та устраивает их ради нового браслета или серег.

А мистер Робертс, управляющий банка, читал длинную нудную проповедь об обязанностях жены, делая вид, что вымаливает прощение, на самом деле - отчитывая супругу. Один раз присутствуя при этой сцене, Джозеф сам готов был признаться в каких угодно прегрешениях, лишь бы прекратить этот длинный поток бессвязной, монотонной речи.

Память услужливо подкинула другую картину: отец, ввалившись пьяным, швырял на сундук кусок дешевого кружева.

«На, женщина, заткнись!» - говаривал он и валился в кровать, не раздеваясь и не снимая грязных сапог.

Мать молча подбирала подарок. Никогда нельзя было сказать, удовлетворена ли она этим грубым жестом или нет. Это не было примирением — это было унизительное перемирие, купленное на гроши.

Джозеф с отвращением отверг все эти образы. Он не станет ни подкупать Эмили, ни читать ей нотации, ни унижать жалкими подачками.

Мысль пришла внезапно, как озарение. Рождество! Оно было совсем скоро. Что может быть естественнее, чем муж, желающий провести праздник с женой? Он не унизит себя мольбой о прощении, но и не заставит Эмили выслушивать лицемерные речи о супружеском долге.

Он резко дернул за шнур колокольчика. На пороге снова возник заспанный неопрятный лакей.

— Поднять всех! — отрезал Джозеф. — Завтра с утра едем на Бонд-стрит, - назвал он улицу, всю подсвеченную огнями дорогих магазинов, где было принято покупать подарки, - А затем – в Кент!

Сочельник. В Крэмби-Холле царила полная тишина. Только откуда-то издалека, с половины слуг доносился приглушенный шум – смех, рождественские куплеты, звон посуды – все праздновали. И это лишь усиливало чувство одиночества, терзавшее Эмили.

Она проснулась утром со смутной надеждой на примирение с супругом, надеясь, что Джозеф проявит сострадание и не оставит ее одну в такую ночь. Почти весь день она простояла у окна, разглядывая внутренний дворик, воображая, будто слышит стук копыт или видит знакомые очертания экипажа. Но утро сменилось днем, день клонился к вечеру, а на подъездной дорожке, щедро усыпанной белыми хлопьями снега, ведущей к дому, так и не появился его экипаж.

Несколько раз ей казалось, что она видит приближающуюся к поместью дорожную карету, сердце на мгновение замирало, чтоб тут же начать биться сильнее, а сама она была готова броситься мужу навстречу, пренебрегая всем тем, что с детства вдалбливали в ее голову гувернантки.