Чтение онлайн

По-видимому, подлинное благочестие измеряется не футами до амвона.

Сам он вел жизнь куда более добродетельную, чем половина этих родовитых бездельников. Он не играл в карты, не проматывал состояния на любовниц, не напивался до беспамятства в публичных местах. Да и не в публичных тоже.

Но кому какое дело до его добродетелей? Он был выскочка, нувориш, сассенах в Шотландии и плебей в Англии. Не женись он на дочери маркиза, не наследуй титул после смерти тестя, и его скамья стояла бы ближе к выходу. Хотя в этом был бы и свой плюс: там, наверное, не столь душно, как здесь.

В городе можно было позволить себе пренебречь воскресной службой. Но, что подходит для столицы, совсем не годится для провинции. Он здесь единственно, чтобы поддержать репутацию доброго прихожанина.

В деревне каждый шаг, каждое слово будут обсуждать кумушки под предводительство миссис Энслоу. И если он хочет, чтобы его перестали считать чужаком, он будет каждое воскресенье в любую погоду приезжать на службу, сидеть на этой самой скамье, в этом первом ряду, дышат ладаном, терпеливо сносить холод или духоту и внимать проповеди.

Эмили остановилась у скамьи, обитой темно-бордовым бархатом, и скользнула на свое место. Джозеф сел рядом.

Он смотрел прямо перед собой, на алтарь, на мерцающие огоньки свечей. Не молился, просто ждал. Предстоящая служба вызывала скорей скуку и ощущение потерянного времени.

Рядом застыв, сидела его жена. Ее пальцы нервно теребили край молитвенника — загибая и расправляя уголок страницы.

Наконец, служба началась.

Викарий взобрался на кафедру с той тяжеловесной, размеренной грацией, что свойственна очень упитанным и очень довольным жизнью существам, которые всецело понимают и принимают свое место в этом мире. Джозеф цинично поймал себя на мысли, что глядя на викария, он невольно сравнивает его с сытым, откормленным голубем. Тот же округлый силуэт, та же важная переваливающаяся походка, тот же наклон головы, будто вот-вот начнет клевать рассыпанное зерно.

Он приготовился уже услышать птичье курлыканье вместо человеческой речи, как тот, наконец, заговорил. К его изумлению он обладал на удивление сильным, мощным голосом, выработанным за годы службы, и Джозеф вдруг понял, что хоть проповедь его и наивна, а говорил он о терпении, всепрощении и любви – о тех вещах, которые Джозеф считал или бесполезными, или лицемерными, - но не лишена выразительности.

Возможно, воскресная служба будет не такой уж и пыткой, как ему представлялось в начале. Она, разумеется, не сделает его верующим, но может дать умиротворение, которого ему так не хватает.

Несколько спокойных часов, когда можно просто сидеть рядом с женой и смотреть, как солнечный свет играет на ее силуэте синими, красными, зелеными бликами, подсвечивая стекла витража.

Хотя, нет. Спокойствия он достигнет только в том случае, когда их с Эмили спины перестанет буравить взглядом некий баронет.

Джозеф кожей чувствовал этот взгляд. Сэр Альберт Ласселл сидел где-то позади, через несколько скамей, и Джозеф готов был поклясться, что этот человек даже не смотрит в сторону викария, не говоря уже о том, чтобы слушать его. Его глаза должно быть прикованы к ним, в особенности к Эмили. Он смотрит на то место на шее, что не скрыто воротом платья, где виднеются черные завитки волос, выбившиеся из-под шляпки. В следующий раз он попросит ее накинуть на шляпку легкий, газовый шарф, чтобы он не смел буравить ее взглядом.

Он перевел взгляд на жену. Голубая, украшенная кружевом и лентами шляпка скрывала ее тонкий, аристократический профиль. И хоть лицо было приковано к кафедре, Джозеф был уверен, что она не внимает проповеди.

Ему вдруг подумалось, не считается ли невнимание к словам викария святотатством в ее маленьком чопорном, полном условностей мирке. Ему было бы абсолютно все равно, но он был уверен, что думает она о сэре Альберте Ласселе. Вдруг захотелось хорошенько встряхнуть ее: какого черта она вообще продолжает думать о нем? Почему позволяет этому человеку занимать ее мысли здесь, в церкви, рядом с законным мужем? Но он лишь сильнее сжал челюсть и уставился на витражи, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Викарий продолжал говорить о чем-то еще, но Джозеф почти не слушал его больше, раздраженный своими рассуждениями. А потому он вздрогнул, когда тот простер руки к пастве и торжественно, звучно проговорил:

– Идите с миром.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что служба окончена.

Прихожане зашевелились, зашаркали ногами по каменному полу, зашелестели юбками. Скамьи заскрипели под тяжестью встающих людей. Эмили поднялась — медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом, — и оперлась на руку Джозефа.

Они двинулись к выходу, вливаясь в медленный, степенный поток остальных прихожан. Джозеф ловко лавировал между мужчинами и женщинами, придерживая жену за локоть, и уже вышел на церковный двор, облегченно вдыхая прохладный и свежий воздух после духоты, царившей в церкви. Он уже собирался идти к карете, когда чья-то рука мягко, но настойчиво коснулась его плеча.

– Мистер Эттвуд.

Джозеф обернулся. Перед ним стоял викарий.

– Прошу прощения за задержку, - голос у него теперь, когда он не вещал с кафедры, оказался мягкий, вкрадчивый, - Я бы хотел лично представиться вам. Меня зовут Уильям Дав, – при этих словах Джозеф едва сдержал насмешливую улыбку. Более подходящей фамилии человеку, похожему на голубя, было невозможно представить, - Не могли бы вы уделить мне несколько минут? Я бы хотел переговорить с вами по одному крайне важному делу.

Джозеф почувствовал, как Эмили напряглась. Она была явно не рада этой задержке. Ее лицо, и без того бледное, сделалось еще белее.

– Простите, мистер Дав, - он постарался придать голосу должную учтивость, - но, как видите, моей жене не здоровится. Не могли бы мы отложить разговор до завтрашнего утра. Я бы хотел пригласить вас к завтраку, чтобы мы могли в более спокойной и, смею надеяться, приятной обстановке обсудить все, что вы сочтете нужным.

Улыбка викария не дрогнула, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на легкое нетерпение. Слишком хорошо знакомое Джозефу выражение лица того, кто привык, что его просьбы выполняются незамедлительно.

– Простите, мистер Эттвуд, - он слегка наклонил голову, став особенно похожим на птицу. Его двойной подбородок колыхнулся, - но дела прихода, знаете ли, требуют моего немедленного присутствия в Мейдстоне. Через пару часов я уезжаю туда и, боюсь, проведу там всю следующую неделю. Мне бы крайне не хотелось откладывать наше знакомство и тот разговор, который я намерен с вами вести.
– Он сделал ударение на последних словах, давая понять, что дело действительно важное.
– Пожалуйста, я не задержу вас надолго. Обещаю быть кратким.

Джозеф внутренне вздохнул. Отказать священнику, который столь настойчиво добивался его внимания, было невозможно - это значило бы восстановить против себя не только его, но и, возможно, половину прихода, которая смотрела на них сейчас с жадным любопытством. Ни одно пожертвование в дальнейшем не искупит эту оплошность.

– Разумеется, - ответил Джозеф, сохраняя на лице учтивую полуулыбку, хотя в действительности ему хотелось как можно быстрее отделаться от мистера Дава и увезти жену скорее в поместье.