Чтение онлайн

Сначала все было безобидно. Эмили стояла, склонив голову к цветам, Ласселл приблизился.

«Ну, приблизился, ничего страшного, они знакомы, имеют право на разговор». – уговаривал он себя.

Со стороны даже казалось, что они обсуждают церковный сад: Эмили рассматривала цветы, голова хлыща чуть склонилась к ней. Он ее внимательно слушал. Джозеф сжал зубы и продолжил кивать викарию, краем глаза следя за происходящим.

Потом Ласселл шагнул ближе.

«Слишком близко, черт бы его побрал». – подумал Джозеф, сжимая кулаки.

Он уже не слушал викария. Он видел только их двоих — жену и этого человека. Видел, как она отшатнулась, как отдернула руку, словно обожглась. Видел, как он что-то говорит ей, наклоняясь все ближе, как будто не замечая, что его общество тяготит ее.

В этот момент Джозеф готов был кинуться к нему.

Не подойти. Не вмешаться. А именно кинуться. Схватить за грудь, отшвырнуть от жены, врезать по этой безупречной, холеной физиономии с наслаждением с такой силой, чтобы брызнула кровь. Повалить на землю, извалять в пыли и ударить несколько раз ногой по ребрам, услышать их треск. Аристократы так не делают, тем веселее было бы наблюдать, как вытянется самодовольная рожа этого мерзавца. Его кулаки снова сжались, а на губах появилась тень улыбки – уж слишком заманчиво было представленное им зрелище.

Он думал, что покончил с уличными привычками, едва перебравшись в свой Лондонский особняк и наняв гувернера, но, видимо, ошибался. Его происхождение всегда будет накладывать отпечаток на мысли и поведение. И сейчас он не видел в том ничего плохого.

Но худшее было впереди.

Ласселл оглянулся. Это был не случайный взгляд через плечо, не рассеянное скольжение глаз по толпе. Он искал Джозефа. На мгновение их взгляды встретились. В его взгляде не было ничего, кроме торжества. Темная тень, как рябь на воде, снова пробежала по лицу баронета, искажая безупречные черты, превращая благопристойного джентльмена в кого-то совершенно другого. Через секунду привычная учтиво-доброжелательная маска вернулась.

Убедившись, что Джозеф все видит, он повернулся к Эмили и протянул ей что-то, зажатое между пальцев. Белый клочок бумаги мелькнул на солнце и исчез в тени, переданный с той неуловимой ловкостью, с какой уличные фокусники достают пени из уха пенни, а карманники обкрадывают зрителей.

Нужно было обладать по-настоящему острым зрением и, что важнее, быть готовым к любой гнусности, чтобы заметить это движение со стороны. Большинство присутствующих смотрели в другую сторону, увлеченные разговорами. Викарий продолжал вещать что-то о милосердии.

Но Джозеф заметил.

Ему показалось, что кто-то наотмашь ударил его в грудь – одним молниеносным ударом, выбившим из легких разом весь воздух. Мир на мгновение потемнел, поплыл, теряя очертания. Джозеф резко побледнел так, что даже загар, въевшийся в кожу за месяцы в Шотландии, не смог скрыть этой мертвенной бледности. Он покачнулся, панически схватился за трость, и лишь титаническим усилием воли заставил себя устоять на ногах, а не свалиться на землю на радость всей этой толпе.

Но даже его знаменитого самообладания, отточенного годами борьбы в Сити, где любая слабость грозила потерей состояния, и выживания в трущобах, где от силы духа зависела жизнь, не хватило, чтобы скрыть чувства. Кровь отхлынула от лица так стремительно, что любой, кто взглянул бы на него сейчас, понял бы: с этим человеком только что случилось нечто ужасное.

– Мистер Эттвуд?
– донесся до него откуда-то издалека обеспокоенный голос викария. Голос плыл, искажался, словно доносился издалека.
– Вам дурно? Вы так побледнели... Может, присядете? Позвать кого-нибудь?

Джозеф не слушал его. Он вообще не слышал ни слова. Сил хватало лишь на то, чтобы стоять на ногах. Да смотреть на эту сцену, разворачивающуюся в нескольких десятках ярдов от него, как в замедленном кошмаре.

Она, конечно же, возьмет записку.

Конечно.

Почему она должна поступить иначе?

Она возьмет. Спрячет в рукав своего голубого платья. А потом, когда останется одна, прочтет. И каждое слово, написанное этим человеком, будет отравлять их отношения.

Чудес не бывает. Ему ли не знать об этом?

Он хотел закричать. Хотел броситься туда, вырвать эту бумагу из ее рук, разорвать в клочья, швырнуть в лицо Ласселлу. Хотел сделать хоть что-то, лишь бы остановить это.

Но ноги не слушались. Тело превратилось в камень. Он стоял, вцепившись в трость, как будто от этого зависела его жизнь, и смотрел, как рушится все, что он пытался построить.

Он вдруг осознал: все было напрасно. Зря он мчался сюда из Шотландии, забыв обо всем. Зря был терпелив. Зря они приехали на эту службу.

Эмили не взяла записку.

Она стояла, прижав руку к груди, и отрицательно качала головой. Ленты на шляпке развивались на ветру.

Ласселл замер. Даже на таком расстоянии, сквозь пеструю толпу, Джозеф видел, как напряглась его спина. Как неестественно выпрямились плечи - будто он получил удар, которого не ожидал, и теперь изо всех сил пытается понять, что делать дальше. Рука с зажатой бумагой застыла в воздухе на мгновение, прежде чем медленно, очень медленно опуститься.

Она отказалась.

Воздух, которого не было в легких все эти бесконечные минуты, вдруг хлынул внутрь - со свистом, с шумом, обжигая горло. Джозеф закашлялся, хватая ртом спасительный кислород, и лишь тогда понял, что все это время не дышал.

– Мистер Дав, - сказал он тоном, не терпящим возражений, - я ценю вашу заботу о приходе. Пришлите мне письменный список всех нужд с подробной сметой. Если нужна помощь, мой управляющий поможет ее составить. А сейчас, прошу меня извинить - моя жена ждет.

Речь прозвучала сухо и даже грубо, но теперь ему было все равно. Мистер Дав открыл рот, собираясь что-то сказать, но Джозеф уже не смотрел на него. Если викарию захочется оскорбиться, он оскорбится. Если захочет разнести по всему приходу весть о грубости мистера Эттвуда - что ж, пусть. Плевать. Сейчас это не имело ровным счетом никакого значения.

Сейчас важно было только одно: Эмили стояла у розового куста в компании отъявленного мерзавца и никак не могла избавиться от его общества. Для нее сегодня выпало слишком много испытаний.

К тому же он больше не собирался никогда позволить подобному случиться вновь. Больше они никогда не останутся вдвоем. Даже на виду у половины Кента, даже под наблюдением сотни чужих глаз.

Он недооценил этого человека. Следовало понять это еще вчера, когда двое из трех его адресатов в Лондоне не смогли сообщить об этом человеке ничего вразумительного. Тогда он подумал, что Ласселл – личность незначительная. Теперь знал – ему есть, что скрывать.

Джозеф уже шел по направлению к ним, когда баронет, почувствовав что-то, снова обернулся. Его взгляд, в котором на миг промелькнула растерянность и неверие в происходящее, снова исказила ненависть. В эту минуту он был похож на матерого хищника, которого лишили добычи в самый последний момент.