Чтение онлайн

Джозеф сделал небольшой, почти незаметный шаг вперед, как бы невзначай пряча жену за своей спиной. Его собственная улыбка стала шире, более открытой. Со стороны она могла бы показаться дружелюбной, но в зеленых глазах не отразилась ни намека на тепло.

И сэр Альберт не обманулся добродушным видом. Джозеф видел это по тому блеску, что вспыхнул на мгновение в глазах его собеседника. И ему это вдруг принесло мрачное удовлетворение, хотя демонстрировать противнику истинное отношение было ошибкой. Умнее было бы прикинуться слабохарактерным дурачком.

– Сэр Лассел, - наконец произнес он, кивнув с нарочитой, чуть небрежной легкостью, будто вспоминая имя второстепенного персонажа третьесортной пьесы.
– Наслышан. Моя супруга в письмах упоминала, что вы оказывали ей любезность своим обществом в мое долгое отсутствие. Крайне признателен за ваше внимание.

Фраза была тщательно продумана и предназначалась в том числе и для толпы вокруг. Если вдруг кто-то и слышал о том, сколько внимания сэр Ласселл оказывал его жене, то ответ Джозефа и, что немаловажно – его спокойная, доброжелательная реакция - могли развеять любые подозрения.

Сэр Альберт не моргнул. Его улыбка не дрогнула, лишь глаза — эти серые, невыразительные глаза — на мгновение потемнели, превратившись в две грозовые тучки.

«Вот как. А тебя оказывается можно вывести из себя», – подумалось Джозефу.

– Всегда был счастлив составить компанию миссис Эттвуд, - в его бархатистом тоне послышалась еле уловимая насмешка, - Она была прекрасной и благодарной собеседницей, - он особенно выделил эту фразу, от чего она приобрели двусмысленный оттенок.

Не доверяй он жене, эти слова, а в особенности тон, каким они были сказаны, зародили бы в нем ревнивое подозрение, которое нельзя было бы успокоить ничем.

– Ваше возвращение, без сомнения, стало для нее величайшей радостью, - а вот это уже с еле уловимой для стороннего наблюдателя ядовитой ноткой.

Он сделал небольшой шаг в сторону, чуть обходя Джозефа, и его взгляд — быстрый, цепкий — скользнул по смущенному лицу Эмили, по румянцу на ее щеках, по виноватому выражению в глазах.

— Позвольте заметить, — продолжил он, обращаясь уже прямо к ней, исключая Джозефа из разговора. Теперь в его тоне звучала мягкая, обволакивающая горечь — горечь обманутого в своих лучших надеждах поклонника, который слишком благороден, чтобы роптать на судьбу. — Сегодня вы выглядите просто ослепительно. Этот цвет вам невероятно к лицу.

Эмили понуро пробормотала слова благодарности.

По спине Джозефа вновь пробежала волна ярости. Этот человек умел манипулировать. Тон, каким он беседовал с ним, был без сомнения рассчитан на то, чтобы сбить его с толку и посеять подозрения о природе их отношений с его женой. С Эмили же он разговаривал как трагический герой сентиментального романа – обманутый, страдающий, но добродетельный. Он ни в чем не обвинял ее. Он просто сеял чувство вины, но делал это виртуозно.

На мгновение Джозеф ощутил, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. На секунду представил, с каким чудесным, влажным треском этот кулак вгрызается в безупречную челюсть баронета. Как брызжет кровь из разбитой губы, как ломается переносица, как идеальная маска превращается в кровавое месиво.

Видение было заманчивым. Почти невыносимо заманчивым.

Но он не двинулся с места.

Вместо этого он позволил себе легкий, почти смиренный наклон головы - признавая справедливость слов баронета, принимая комплимент, пропуская мимо ушей провокацию.

– Благодарю вас за комплимент в адрес моей жены, — произнес он жизнерадостно, звонко. Так, чтоб все вокруг слышали. — Я, разумеется, приложу все возможные и невозможные усилия, чтобы моя супруга и впредь выглядела не только прекрасно, но и чувствовала себя счастливой. Наша вынужденная разлука со всей очевидностью показала, как она мне дорога.

Он поднес руку Эмили к своим губам. Медленно, торжественно, не отрывая взгляда от глаз баронета.

Вокруг раздался дружный, едва сдерживаемый девичий вздох. Джозеф почти физически ощутил, как десятки женских сердец растаяли, как воск, из-за этого маленького представления, которое он позволил себе. На секунду он сам почувствовал себя героем тех сентиментальных романов, которые так любила Эмили и которые, очевидно, обожали все присутствующие здесь дамы.

Наконец сэр Альберт Ласселл снова склонился в поклоне. Его лицо вновь застыло безупречной, светской маской. Но Джозеф чувствовал: под этой маской кипит ад. И это чувство грело его, как глоток хорошего бренди в холодную ночь.

– Не смею задерживать вас далее. Богослужение, кажется, начинается. Прекрасного вам дня.

Он отступил на шаг, давая дорогу.

Джозеф, не оглядываясь, крепко прижал руку Эмили и повел ее вперед, мимо этого человека, в прохладный сумрак церковного притвора.

Если бы он обернулся, он увидел бы.

Как с лица баронета спадает вся его светскость. Исказившая его черты гримаса была не просто злобой или досадой. Это была чистая, первозданная, безудержная ненависть. Его пальцы, скрытые от чужих взглядов, сжались в кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь, а ткань перчатки натянулась, грозя порваться по шву.

Это было лицо человека, который только что увидел, как у него на глазах рушится тщательно выстроенный план, предмет долгих, кропотливых, терпеливых усилий. Человека, который посвятил многие месяцы тому, чтобы завоевать доверие, привязанность, чтоб так неуклюже потерпеть неудачу на церковном дворе на глазах у всего прихода.

А еще он бы понял, что к этому человеку не стоит поворачиваться спиной.

Никогда.

Они вошли в тяжелый, густой и пропитанный ладаном сумрак церкви. Джозеф пропустил Эмили вперед и теперь следовал за ней, гадая, где их место на скамье.

В Лондоне он посещал службы лишь для того, чтобы не прослыть безбожником, и никогда не задумывался о подобных вещах. Здесь же, в этом каменном душном мешке, все было иначе: каждый прихожанин знал свое место, свое расстояние до алтаря, свое право сидеть ближе или дальше.

Эмили уверенно направилась вперед, к самой кафедре. Джозеф усмехнулся про себя.

Ну, конечно.

Отец ее мог пропивать остатки состояния, закладывать земли, водить дружбу с совершенно не подходящими людьми, которых Джозеф даже не удостоил бы своим вниманием, но титул и вереница знатных предков по-прежнему позволяли занимать место ближе к кафедре, будто в этом был хоть какой-то смысл.

Каждое воскресенье викарий взывал к его умеренности, терпению и прочим христианским добродетелям, и каждое воскресенье слова эти не находили совершенно никакого отклика в старом маркизе. По какой-то горькой иронии тот сидел ближе всех к Богу — и внимал Ему хуже всех.