Чтение онлайн

Сэр Альберт посмотрел на нее. В его глазах на секунду блеснуло восхищение ее добродетелью.

– Вот, - он незаметно протянул ей сложенный между пальцами клочок бумаги, - Прочтите это. Не сейчас. Позже. Там нет ничего, что могло бы вас скомпрометировать. Только… мои чувства к вам. Только то, что я не решился сказать вам при всех.

Эмили с ужасом посмотрела на записку, как будто она на ее глазах превратилась в ядовитую змею, готовую ужалить. Ее рука, лежавшая на церковной ограде, с силой сжала камень и не двинулись с места.

– Я не могу, - прошептала она.

– Вы даже не прочтете?
– в его голосе послышалось настоящее, неподдельное изумление, - Эмили, вы даже не дадите мне шанса объясниться? Неужели я заслужил такое пренебрежение? Я вложил в слова свою душу пока писал.

Она медлила. Ей казалось, что, взяв это письмо, она совершит нечто непоправимое. Мало того, что это пойдет вразрез всему тому, что ей внушали с детства, но это будет большой подлостью по отношению к мужу. Она не может так с ним поступить. Не после того, о чем он просил утром. Не после того, как он повел себя здесь, на церковном дворе.

– Сэр, Альберт, пожалуйста, не настаивайте, - тихо ответила она, но в тоне послышалась твердость, которой не было прежде.

– Почему?
– он искренне не понимал. В его глазах читалось неподдельное недоумение, - Это всего лишь письмо, Эмили. Клочок бумаги. Вы вольны прочесть его или сжечь. Я не требую ответа. Я просто хочу, чтобы вы узнали о моих чувствах.

Эмили отодвинулась чуть дальше от баронета, сделав вид, что с увлечением рассматривает цветок, дотронулась до одного из бутонов. Роза качнулась, роса скатилась с лепестка и упала на землю, исчезнув в пыли.

– Вы боитесь его, - тихо сказал он.
– Боитесь, что он узнает. Что он разозлится. Что он снова причинит вам боль. Я понимаю. Он приобрел над вами слишком большую власть. Он умеет быть… пугающим. Я видел сегодня, как он смотрел на меня. Если бы взгляд мог убивать, меня бы уже не было на этом свете, - он печально улыбнулся, - Но я готов рискнуть. Ради вас. Ради того, чтоб показать, как дорожу вами. Готов противостоять ему.

Эмили слушала, и сердце ее разрывалось от жалости и ужаса. Неужели Джозеф действительно способен на такое? Неужели он то чудовище, каким его описывает сэр Альберт?

– Простите, - сказала она, собрав всю свою волю в кулак, и покачала головой, все больше убеждаясь, что это наилучшее, что она может сделать сейчас, несмотря на слова баронета, - Я не возьму.

Сэр Альберт оглянулся, смотря куда-то себе за спину, потом посмотрел на девушку и замер. Его лицо застыло каменной маской, в нем, казалось, пропали все эмоции. Только в глубине мелькнуло что-то на долю секунды. Что-то темное и опасное. Это длилось мгновение, и она тут же убедила себя, что ей показалось. Сэр Альберт не может быть таким. Он слишком добр и благороден, чтоб быть способным на неподобающее поведение.

– Вы отказываете мне даже в этой малости? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на холод.

– Я не отказываю, - поспешно ответила она в попытке оправдаться, испугавшись этого незнакомого прежде тона, - Но я не могу сейчас. Сначала я должна поговорить с мужем.

Он молчал долго, очень долго. Его лицо было непроницаемым.

– Хорошо, - наконец с прохладой, которой раньше никогда не было, произнес он, - Я пойму. Я подожду. Но помните, Эмили. С каждым днем ваш муж приобретает над вами все большую власть. Вы уже сейчас не в силах отказаться от его общества и противостоять его воле. Со временем вы станете его слугой, его рабыней. И когда это случится, вы вспомните этот день. И пожалеете, что не послушали меня.

Он убрал записку во внутренний карман сюртука, кинул на нее прощальный, полный разочарования взгляд, от которого у Эмили перехватило дыхание, склонил голову в учтивом поклоне, отступил на шаг и пошел прочь.

Он не обернулся.

Эмили осталась одна у каменной ограды, глядя на розовый куст, но, не видя его. Она хотела разрыдаться, но не могла себе этого позволить.

Джозеф видел все.

Викарий говорил и говорил — о школах для бедных, о пожертвованиях на ремонт крыши, о приюте для сирот, о необходимости новой кровли для богадельни, о еще каких-то вещах, названия которых Джозеф уже не различал. В своей речи мистер Дав особо подчеркивал, что маркизы Крэмби, как наиболее знатное и уважаемое семейство в округе, всегда интересовались делами прихода, щедро жертвуя на благотворительность и подавая пример остальным.

В этот момент Джозеф чуть не взорвался.

Он с огромным трудом подавил рвущийся наружу смешок, вспоминая своего тестя. Старый маркиз мог пожертвовать разве что на бутылку дешевого джина для своих собутыльников, да и то лишь в том случае, если ему самому перепадало от щедрот более удачливых дружков. Ни о каких школах, приютах и богадельнях он в жизни не думал. Вслух, разумеется, Джозеф этого не произнес — только кривая усмешка на долю секунды дернула уголок рта, тут же погашенная усилием воли.

В сущности, мистер Дав говорил о делах благородных. Многие из них были не чужды самому Джозефу. О школе для мальчиков из бедных семей он и сам задумывался еще в Лондоне, а теперь, обживаясь в Кенте, намеревался чуть позже перекроить приход по своему вкусу. Но то, с каким напором и, главное, с каким искусством викарий просил у него денег, изумило даже его, видавшего виды дельца.

Пожалуй, не избери мистер Дав путь служения Богу, которому он отдавался с такой же страстью, с какой другие отдаются своим порокам, он смог бы сделать блестящую карьеру на финансовом поприще. В Сити такие люди ценились на вес золота.

Несколько раз Джозеф порывался прекратить этот поток красноречия и уйти к жене, но всякий раз викарий находил новый довод, новую улыбку, новый наклон головы, чтобы удержать его внимание. По-видимому, обнаружив в лице мистера Эттвуда благодарного, а главное — платежеспособного — прихожанина мистер Дав спешил заручиться поддержкой всех своих проектов сразу, коих было, как выяснилось, не мало.

Из всего потока красноречия Джозеф, почти не слушавший своего собеседника, вычленял только отдельные куски: «…крыша протекает уже третью зиму…», «…дети спят на соломе, мистер Эттвуд, на простой соломе. Сердце разрывается, глядя на…», «…отец нынешнего маркиза Крэмби, царствие ему небесное, всегда откликался…». Отдельные слова не складывались в общую картину, да и не могли — мысли Джозефа были заняты совсем другим.

Будь на месте викария любой из его подчиненных в Сити или на шахтах, он уже давно отчитал бы его и просто послал бы подальше, не тратя времени. Но здесь поступить привычным образом было нельзя. Перед ним стоял не клерк и не наемный рабочий, а духовный пастырь всего прихода, человек, чье слово имело вес в обществе, где Джозефу еще предстояло закрепиться. Обидеть викария значило настроить против себя половину Кента. И Эмили первая же выговорит ему за неучтивость.

А потому все, что ему оставалось — это механически кивать, поддакивать, обещать подумать, прислать управляющего, обсудить на следующей неделе — и сходить с ума от беспокойства за жену, одновременно наблюдая краем глаза, как этот бесцветный хлыщ в темно-синем сюртуке о чем-то говорит с ней у розовых кустов.