Чтение онлайн

Джозеф невесело усмехнулся и покачал головой.

– Не будь столь наивна, Эмили, - проговорил он устало, - Подобные вещи в деревне скрыть невозможно. Я не знаю, при каких обстоятельствах было сделано предложение. Не знаю и не думаю, что хочу знать, что именно вас связывало. Хотя, - он сделал паузу и проницательно посмотрел на жену, - я все-таки надеюсь, что изучил тебя достаточно хорошо, чтобы верить, что ты не поощряла его и тем более не опозорила нас обоих. Но могу сказать точно: может быть, никто не знает наверняка, но определенно догадываются. И уж точно сплетничают. В деревне просто нет других занятий. И сегодня эти сплетни либо получат подтверждение, либо будут похоронены. Выбор, по большому счету, за тобой. Но только наберись смелости и скажи, какую роль уготовила мне: обманутого дурака или счастливого мужа. Я заслуживаю честности.

– Джозеф, я думаю, ты ошибаешься, - неуверенно возразила Эмили, пытаясь успокоить скорее себя.

– Ошибаюсь? Поверь мне, нет, - он вздохнул, как будто собираясь с силами сказать что-то очень неприятное, и обхватил переносицу двумя пальцами, как делал теперь частенько в минуты волнения, - Я не хотел тебе говорить, но, видимо, придется, - он глубоко вздохнул, - Даже до меня в Шотландии доходили слухи.

Эмили резко побледнела, краска сбежала с ее щек, оставив кожу прозрачной и хрупкой, как фарфор. На какой-то миг Джозефу показалось, что она сейчас лишится чувств. Несколько секунд ей потребовалось, чтобы прийти в себя, а Джозеф уже готовился в случае чего подхватить ее на руки, но взгляд стал осмысленнее. Она справилась с первым потрясением.

Убедившись, что жена не падает, он отступил на шаг. Его лицо снова стало холодной, бесстрастной маской.

– Я буду ждать внизу. Карета почти готова, - проговорил он, разворачиваясь к двери.

– Сколько у меня есть времени? – выдохнула Эмили.

Ее голос прозвучал чужим, приглушенным.

– Я думаю, не более получаса, - проговорил Джозеф, оборачиваясь и взглянув на каминные часы.

– Хорошо, позови ко мне пожалуйста Сару.

Он удивленно посмотрел на нее, но вышел, ничего не сказав, лишь тихо претворив за собой дверь.

Эмили осталась стоять, ее взгляд упирался в собственное изображение. Внезапная волна паники, острая и тошнотворная, накрыла ее с головой. Ей казалось, что все рухнуло. Ее репутация, ее с трудом выстроенная за полтора года спокойная жизнь, ее честь - все было разбито вдребезги жадными языками и любопытными взглядами. И ее беспечностью, чего уж кривить душой.

Она смотрела на нежно-голубое платье, и теперь оно казалось ей не нарядом, а постыдным знаменем, кричащим о ее преступном легкомыслии. Ей захотелось сорвать его, разорвать на лоскуты, спрятать подальше, облачиться во что-то безликое, темное, что позволило бы ей раствориться в полумраке церковных скамей и не привлекать ничьего внимания.

Но почти сразу же, сквозь панику, пробился острый, холодный луч рассудка. Привычка мыслить логически, выработанная в борьбе за поместье, взяла верх над эмоциями. Скромный, унылый наряд не избавит ее от пересудов. Напротив, он их подтвердит - будет выглядеть как жалкая попытка спрятаться, как признание вины. Как позорная тень женщины, запутавшейся в собственных чувствах.

Что же делать? Бежать? Отказаться от поездки? Это будет самой настоящей капитуляцией и даст пищу для сплетен на годы вперёд.

Нет.

Мысли беспорядочно метались, а затем как будто по волшебству выстроились во вполне определенное решение. Стыд и страх — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Не сегодня. Ее положение было двусмысленным, но не безнадежным. Она - миссис Эттвуд, хозяйка Крэмби-Холла. И она должна вести себя соответственно. Не как затравленный зверек, а как уверенная в себе женщина. Джозеф абсолютно прав, впрочем, как и всегда. От того, как она себя поведет, сейчас зависит слишком многое.

Когда в дверь тихо постучали и на пороге появилась бледная, встревоженная Сара, Эмили уже стояла прямо. Ее плечи были расправлены, а в синих глазах, еще минуту назад полных смятения, теперь горел холодный, решительный огонь.

Джозеф сидел в холле и нервно перебирал длинными тонкими пальцами по подлокотнику кресла, обтянутому светлой обивкой. Взгляд его скользил по знакомым предметам обстановки – милой, хоть и чуть наивной акварели на стене, небольшому столику, портьере, цветом повторяющей ткань, которой были обтянуты кресла, приоткрывающей вид на розарий, – и постоянно возвращался к каминной полке, где бронзовые стрелки часов отсчитывали секунды. Медленно, нарочито лениво, растягивая время, словно дразня его.

Эмили не появлялась.

Прошло уже почти три четверти часа, как она закрылась в своей комнате, и полчаса, как прислала свою горничную к Рэндольфу с необычной просьбой сменить его шейный платок со светло-серого на небесно-голубой. В цвет ее платья. И заколоть его простой жемчужной булавкой, если таковая найдется среди его вещей.

Рэндольф, разумеется, нашел. Теперь на шее Джозефа был завязан шелк цвета летнего неба. Теперь его украшала изящная булавка с грушевидной жемчужиной – простая, но безупречно элегантная. Бог знает, каким образом она оказалась в его гардеробе, ведь он-то предпочитал раньше громоздкие украшения с огромными бриллиантами, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его богатстве. С некоторых пор его вкусы изменились, и он вовсе перестал использовать их, что не нашло поддержки у Рэндольфа.

Сегодня же он хорошо запомнил едва уловимую тень одобрения на обычно бесстрастном лице камердинера, когда тот завязывал узел и заколол его этим неброским украшением.

Джозеф сидел в холле и размышлял, что же кроется за этой странной просьбой. Цвет платка перекликался цветом с ее платьем, которое было на ней. Но когда он оставил жену, она выглядела так, будто собирается закутаться в одно из своих обезличенных темных платьев, которые он терпеть не мог. И сейчас был уверен, что назло ему или желая стать невидимкой, она сейчас наденет что-то мрачное и бесформенное. В таких нарядах она выглядела как старая дева, несмотря на свой замужний статус, и казалась совсем уж серой мышкой. Хотя Джозеф знал, что она может быть другой: искренней, полной огня и страсти.

«Интересно, - подумал он, - сэр Альберт Лассел тоже видел ее другой?» - ревность снова запустила в него свои когти.

Это для него предназначался этот наряд? Он вдруг живо представил, как она тщательно выбирала этот оттенок, как, может быть, даже улыбалась в предвкушении его взгляда. Как любовно поглаживала тонкое кружево и мелкую вышивку на корсаже. Для мужа же оставались лишь унылые серые и коричневые тона, символ холодного долга и взаимного разочарования.

Ему вдруг дико захотелось сорвать с себя этот голубой шелк - эту немую насмешку, этот знак ее внимания к другому - и швырнуть его в холодный камин.

Он знал, что непременно сделал бы так полтора года назад. Тогда он был слишком вспыльчив, и не считал нужным сдерживать свой нрав. Но с тех пор прошло слишком много времени, и он не собирался вести себя столь опрометчиво и потому лишь сжал пальцы на подлокотнике, пока костяшки не побелели, и усилием воли заставил себя дышать ровно.

Зачем она это сделала? Этот вопрос вертелся в голове, не находя ответа. Была ли это утонченная форма издевки? Или что-то иное? Какую роль она ему уготовила: глупого болвана или все-таки счастливого мужа?