Чтение онлайн

За дверью южных покоев тихо скрипнула половица. Наверное, служанка ставила воду. Обычный звук. Никаких знаков. Никакой мистики. Просто женщина за стеной, чье возвращение уже развернуло мой брак лицом к той правде, которую все избегали.

Агата сказала:

— Нужно поговорить в архивном кабинете. Сейчас.

Эйран кивнул.

— Идем.

Я не двинулась.

Он остановился.

— Сэйра?

— Нет.

Оба посмотрели на меня.

Я сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос.

— Я не пойду в архивный кабинет, где Драммонт хранит половину ключей. Если речь о моей печати и ее крови, разговор будет в храмовой комнате. Там, где ваши архивные люди не меняют листы местами.

Агата чуть приподняла бровь.

— Разумно.

Эйран снова посмотрел на меня. В его глазах было что-то трудное: раздражение, усталость, вина и еще незнакомое уважение, которому он, кажется, сам не доверял.

— Хорошо, — сказал он. — В храмовой комнате.

Мы пошли туда молча.

Храмовая комната находилась в старой части дворца, возле малого зала обрядов. Ее использовали редко: для семейных клятв, рождения наследников, подтверждения родовых печатей. После моей свадьбы я заходила туда только дважды. Оба раза — по ночам, когда у Эйрана приступы были слишком сильными, и обычной башенной чаши не хватало.

Комната была небольшая. Черный алтарный стол, три чаши с ровным огнем, шкаф с храмовыми книгами, узкое окно на внутренний двор. Здесь не было роскоши. И это успокаивало.

Агата закрыла дверь и поставила печать тишины.

Простую. Видимую. Серебряная нить прошла по косяку, замкнулась на ручке. Я увидела, как она сработала, и только тогда села.

Эйран остался стоять.

— Что с Виверной? — спросил он.

Агата сложила руки на столе.

— Ее кровь действительно из рода Сольвейн. Вероятность подмены мала. Но в крови есть клятва, которую она не могла заключить полностью добровольно.

— Что за клятва?

— Черная. Не в смысле “злая” для красивого слова, а запрещенная по закону Семигорья. Такая клятва привязывает человека к чужой воле через боль, страх или долг. Она не управляет каждым шагом, но может направлять решения, усиливать нужные чувства, глушить память.

Я вспомнила темный ободок у ее зрачка.

— Она знает?

— Частично, возможно. Или чувствует, но не понимает.

Эйран сжал пальцы на спинке стула.

— Ее можно снять?

— Сначала нужно понять, кто поставил.

Я сказала:

— И зачем вернул ее именно сейчас.

Эйран повернулся ко мне.

— Ты думаешь, это связано с башнями.

— Я думаю, в этом доме слишком много совпадений, которые носят печать Драммонта.

Агата не возразила.

Эйран заметил.

— Вы тоже подозреваете Ориса?

— Я подозреваю документы, которые он вел, — сказала Агата. — Люди часто выдают себя тем, что считают неважным для других.

— Например?

Она достала из внутреннего кармана сложенный лист и положила на стол.

— Ваша помолвочная печать с Виверной Сольвейн не была закрыта после ее исчезновения. По архивным правилам это нарушение. Через год после исчезновения ее должны были либо признать мертвой официально, либо заморозить контур. Ничего из этого не сделали.

Эйран стал совсем неподвижным.

— Кто отвечал за закрытие?

Агата посмотрела на меня.

Я уже знала ответ.

— Орис Драммонт, — сказала она.

Тишина.

В чашах горел огонь. Ровный, обычный, не желающий становиться удобным символом. Просто огонь.

— Почему мне не сообщили? — спросил Эйран.

Агата ответила без жалости:

— Потому что вы не спросили.

Он резко поднял взгляд.

— Я считал ее погибшей.

— Считать — не значит оформить. Особенно для канцлера, который знает цену каждой печати в империи.

Это был удар точный и заслуженный.

Я не почувствовала удовольствия. Только странную усталость. Как будто кто-то вслух назвал то, что я давно знала: Эйран был внимателен ко всему, кроме того, что причиняло боль рядом с ним.

Он медленно сел.

— Значит, мой брак с Сэйрой...

— Был законен, — перебила Агата. — Но наложен на неочищенный контур. Поэтому ее дар стал замещающим источником не только для родовой печати Тальгардов, но и для пустоты, оставленной Сольвейн.

Я посмотрела на свои руки.

Вот почему я всегда чувствовала себя не женой, а заплатой.

Потому что магия знала то, что люди прикрывали этикетом.

— Что будет, когда Виверна полностью войдет в контур? — спросила я.

Агата молчала.

— Говорите.

— Печать может попытаться вернуть прежнюю структуру.

— То есть вытолкнуть меня.

— Да.

Слово было коротким.

Да.

Не “возможно”. Не “будем надеяться”. Да.

Эйран поднялся так резко, что стул скрипнул по камню.

— Этого не будет.

Я посмотрела на него.

— Сколько раз вы сегодня это скажете?

Он остановился.

— Пока это не станет правдой.

— Правда не появляется от повторения.

— Тогда от поступков.

Я не ответила.

Потому что не знала, что с этим делать.

Он звучал иначе. Не как вчера. Не как утром. Но доверие не возвращается на звук голоса. Оно вообще не возвращается быстро, если его годами тратили по мелочи, даже не замечая.

Агата сложила лист.

— До полной проверки Виверна не должна приближаться к центральной печати, к брачной чаше и к северной башне. Сэйра не должна оставаться с ней наедине.

— Почему? — спросил Эйран.

— Потому что их контуры уже реагируют друг на друга. И потому что мы не знаем, сколько воли самой Виверны в ее действиях.

Я вспомнила ее шепот.

Наверное, было трудно жить в комнатах, которые готовили для меня.

Воли там хватало.

Клятва могла направлять. Но яд в словах был ее собственным.