Чтение онлайн

– Ты связана со мной контуром. Это теперь сложно назвать «лезу».

– Не напоминайте.

– Ты сама пришла.

– Уже жалею.

– Врёшь плохо.

Я устало прислонилась плечом к косяку.

– Вы всегда всё замечаете?

– Многое.

– Ужасно.

– Иногда.

– И что вы сейчас заметили?

Он посмотрел на меня. Долго. Так, что я сразу пожалела о вопросе.

– Ты тоже не можешь спать.

– После дня с тюрьмой, кровью, взломом квартиры и мёртвыми детьми на лестнице? Как странно.

– Ты боишься не этого.

Я напряглась.

– А чего?

– Что если заснёшь, проснёшься уже в чужой жизни.

Я замолчала.

Вот за это его надо было ненавидеть. Не за команды, не за «малышку», не за огромные плечи в моей комнате. За такие попадания. Непрошеные, точные, слишком тихие. Я действительно боялась именно этого. Что сон станет границей. До сна всё ещё можно считать днём-катастрофой, исключением, нарушением. А утром придётся признать: это теперь жизнь. Браслет останется на руке. Громов останется за стеной. Отец останется не тем, кем был в моей памяти. Домой вернуться нельзя. И слово «семь» будет не цифрой в протоколе, а первым утром отсчёта.

– Не делайте так, - сказала я.

– Как?

– Не понимайте меня без разрешения.

– Постараюсь.

– У вас всё «постараюсь».

– Честнее, чем обещать.

Я вздохнула. В комнате было прохладно. Громов сидел на полу. Я стояла у двери. За стеной спал или делал вид, что спит мой кот. В коридоре охранник притворялся мебелью. Где-то за пределами дома кто-то, возможно, уже думал, как достать меня снова. А мы обсуждали честность. Великолепно.

– Вставайте, - сказала я.

Он поднял бровь.

– Что?

– Вставайте с пола.

– Зачем?

– Потому что если вы не хотите спать в кровати, хотя бы сядете в кресло. И выпьете лекарство. Иначе я разбужу Савельева, а он, кажется, мечтает вас унизить медицинскими методами.

– Ты угрожаешь мне врачом?

– Да. И котом, если понадобится.

Громов посмотрел на кресло. Потом на меня. Потом, к моему удивлению, встал. Медленно, опираясь рукой о стену. Я увидела, как его лицо на мгновение стало жёстче от боли, но он почти сразу выровнялся. Конечно. Терпимо. Ненавижу.

– Лекарство где?

Он кивнул на стол. Я подошла, взяла пузырёк, открутила крышку. Запах был такой, что глаза заслезились.

– Это точно лекарство, а не месть врача?

– И то, и другое.

– Пейте.

Он взял пузырёк, выпил без гримасы, хотя я бы на его месте умерла просто от запаха. Потом сел в кресло. Я почему-то почувствовала удовлетворение, совершенно неуместное и почти домашнее. Как будто не альфу после серебряного ранения заставила принять лекарство, а Барсика уговорила слезть со шкафа.

– Довольна?
– спросил он.

– Почти.

– Что ещё?

– Уберите нож подальше. Я понимаю, что вам так спокойнее, но мне не нравится разговаривать с человеком, у которого на полу лежит аргумент.

Он посмотрел на нож. Потом поднял его и положил на стол, на расстоянии руки.

– Дальше?

– Это «дальше»?

– Для меня - да.

– Ладно. Компромисс.

Я уже собиралась уйти, но он вдруг сказал:

– Ты можешь оставить дверь между комнатами открытой.

Я обернулась.

– Что?

– Если так будет спокойнее.

– Мне?

– Обоим.

Эта честность опять ударила не туда. Он не сказал: «если тебе страшно». Он сказал: «обоим». И тем самым признал, что ему тоже не вполне спокойно. Не из-за угроз. Не из-за дома. Из-за связи? Из-за того, что если я за стеной начну бояться или мне станет больно, он почувствует? Или просто потому, что после трёх лет камеры другой живой человек рядом - не только неудобство, но и якорь?

– Моя дверь и так должна быть приоткрыта, - сказала я.

– Да.

– По протоколу.

– По протоколу.

– Не потому что мне спокойнее.

– Конечно.

– И не потому что вам.

– Разумеется.

Мы посмотрели друг на друга. И почему-то оба почти улыбнулись.

– Спокойной ночи, Роман Владимирович, - сказала я.

– Спокойной ночи, Елизавета Андреевна.

– И не сидите на полу.

– Попробую.

– Это лучше, чем «постараюсь».

– Учусь.

Я вернулась в свою комнату, оставив дверь открытой чуть шире прежнего. Не для него. И не для себя. Для протокола, разумеется. Барсик встретил меня укоризненным взглядом с кровати. Я легла рядом, натянула одеяло до подбородка и уставилась в тёмный потолок. Через стену почти ничего не было слышно. Только иногда - едва заметное движение, скрип кресла, тихий вдох. Но связь под браслетом стала спокойнее. Или это я стала. Трудно сказать.

Сон пришёл не сразу. Перед ним ещё долго шли мысли, как люди в коридоре Бюро: шумные, уставшие, с папками в руках. Отец на фотографии. Синяя книга без вкладыша. Виктор Сергеевич с холодным взглядом. Инесса Марковна, которая знает больше, чем говорит. Дети на лестнице. Громов у камина. Громов на полу с ножом. Громов, говорящий: «Ты боишься, что если заснёшь, проснёшься уже в чужой жизни». Ненавижу, когда чудовища оказываются наблюдательными.

Я, кажется, всё-таки уснула. Ненадолго. Сначала провалилась в тёмную воду без снов, потом в коридор изолятора, где не было стен, только двери с номером тринадцать, и за каждой дверью кто-то тихо смеялся. Потом увидела свою квартиру: открытые шкафы, Барсик на кухонной полке, отец у стола в пальто. Он стоял спиной ко мне и листал ту самую синюю книгу.

– Папа, - сказала я во сне.

Он не повернулся.

– Не открывай ему дверь, Лиса, - сказал он.

Голос был его. Почти. Или память о его голосе. Я попыталась подойти, но ноги не слушались. На полу вместо ламината была вода. Вода поднималась, тёмная, холодная, пахнущая серебром. Отец вытащил из книги тонкую пластину, положил её на стол, но пластина сразу превратилась в маленькую белую руку. Детскую. Я закричала.

Проснулась я от того, что кто-то держал меня за плечи.

Я ударила сразу. Не знаю, куда целилась, но попала в грудь. Кулак встретил твёрдое, как стена, тело. Громов даже не качнулся.

– Тихо. Лиза, тихо. Это я.

– Не трогайте!

Он сразу отпустил и поднял руки. Я сидела на кровати, дыша рвано, волосы прилипли к лицу, Барсик забился к изножью и смотрел на нас с ужасом и осуждением. Дверь была открыта. В коридоре горел свет. На пороге стоял Орлов с оружием, за ним охранник. Видимо, мой крик поднял половину дома. Прекрасно. Первый ночной концерт состоялся.

– Что случилось?
– спросил Орлов.

Я не могла ответить сразу. Горло болело. Сердце колотилось. Браслет на запястье горел белым так ярко, что освещал пальцы. Громов стоял рядом с кроватью босиком, в тёмной футболке, с растрёпанными волосами и совершенно бодрым взглядом человека, который либо не спал, либо засыпает с готовностью к войне. В руке ножа не было. Спасибо хоть за это.