Чтение онлайн

Он задумался.

– После сегодняшнего дня уже не уверен.

Я махнула рукой.

– Внесите: гарант требует считать сновидения личной территорией и не оформлять их без согласия.

Он посмотрел на Инессу Марковну, которой здесь, к счастью, не было, потом на Орлова. Орлов устало сказал:

– Не вносите.

– Понял.

Когда все наконец ушли, Громов остался в кресле. Я сидела на кровати, Барсик вернулся к моим ногам, обиженный, но живой. В комнате было тихо, только за окном шумел ветер.

– Вы можете идти, - сказала я.

– Могу.

– И?

– Подожду, пока подействуют капли.

– Я не ребёнок.

– Знаю.

– Тогда почему?

– Потому что тебе сейчас страшно, а ты слишком гордая, чтобы попросить не уходить.

Я застыла.

– Вы нарываетесь.

– Да.

– На что?

– На правду.

– Какая пафосная фраза. Даже для вас.

– Зато короткая.

Я отвернулась. Хотела сказать, что мне не страшно. Что я просто злюсь. Что он опять лезет без разрешения. Но всё это было бы враньём, причём тем самым плохим, которое он чувствует раньше, чем я успеваю закончить предложение. Мне было страшно. Не так, как в момент нападения. Тише. Глубже. Страшно закрыть глаза. Страшно увидеть отца. Страшно не увидеть. Страшно, что фраза из сна окажется предупреждением. Страшно, что она окажется ловушкой. Страшно, что Громов уйдёт в соседнюю комнату, а связь под браслетом всё равно будет тянуться к нему, как к огню в тёмном доме.

– Останьтесь, - сказала я почти неслышно.

Он не ответил сразу. И не пошевелился.

– В кресле, - добавила я резко.
– Не надо делать драматическое лицо. Просто до тех пор, пока я не усну. И не потому что мне страшно, а потому что капли могут вызвать реакцию, а вы связанный объект и обязаны контролировать состояние гаранта.

– Конечно.

– По протоколу.

– По протоколу.

– И не улыбайтесь.

– Не буду.

Он остался.

Сидел в кресле у окна, плечо в повязке, нож на столе, лицо в полумраке. Я легла на бок, повернувшись к нему спиной, потому что смотреть было слишком странно. Барсик улёгся у меня под коленями. Браслет на руке светился мягким белым светом. Через несколько минут я почувствовала, как капли начинают действовать: мысли стали медленнее, страх - мягче, комната - дальше. Но перед тем как провалиться в сон, я всё-таки услышала его голос.

– Лиза.

– Елизавета Андреевна, - пробормотала я сонно.

– Спи.

– Это приказ?

– Нет.

– Хорошо.

– Я здесь.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное. Что-нибудь про связанный объект, медицинские рекомендации и нарушение правил ночного молчания. Но сон уже забирал меня, и сил хватило только на одно честное, почти неразборчивое:

– Знаю.

На этот раз мне ничего не снилось. Или снилось, но сон был тёмным и глубоким, как комната без дверей. В нём не было отца, детских рук, серебра и открытых книг. Только где-то далеко потрескивал огонь, дышал кот и сидело у окна чудовище, которому я пока не доверяла, но рядом с которым смогла уснуть.

А утром, конечно, всё стало ещё хуже. Потому что утро не принесло ясности, отдыха и разумных решений. Оно принесло запах кофе, голос Орлова в коридоре, Барсика на моей груди, тяжёлую голову после капель и Громова, который всё ещё сидел в кресле у окна.

Не спал.

Сидел.

Смотрел на дверь.

И держал в руке синюю книгу моего отца, открытую на последней странице, где вчера, клянусь, ничего не было.

Теперь там проступали слова.

Тонкие, тёмные, будто написанные чернилами, которые ждали именно этой ночи.

«Если Лиса связана с Громом, значит, первый замок уже открыт».

Глава 6. Первый замок

Я не сразу поняла, что смотрю на настоящие буквы. После такой ночи мозг вообще работал в режиме старого служебного компьютера: включился, зашумел, показал ошибку, предложил перезагрузиться и завис на заставке. Перед глазами сначала были не слова, а пятна, линии, сероватый утренний свет из окна, тяжёлая фигура Громова в кресле и синяя книга в его руках. Потом буквы собрались в фразу. Потом фраза ударила смыслом. И вот тогда я окончательно проснулась.

Если Лиса связана с Громом, значит, первый замок уже открыт.

Некоторые люди начинают утро с кофе. Некоторые - с зарядки. Кто-то проверяет новости, кто-то ругается с будильником, кто-то пять минут лежит и пытается вспомнить, зачем вообще нужно вставать. Моё утро началось с послания от исчезнувшего отца, которое проступило в старой книге после ночи с магической привязкой к бывшему заключённому альфе. Честно говоря, кофе после такого уже не нужен. Организм сам вырабатывает столько ужаса, что можно бодрствовать неделю, просто читая одну и ту же строчку.

Я села слишком резко. Барсик, который устроился у меня на груди как пушистый камень преткновения, возмущённо взмявкнул, спрыгнул на одеяло и посмотрел на меня с оскорблённым видом. Громов поднял глаза от книги. Он выглядел так, будто не спал вообще. Хотя слово «выглядел» тут было слабым. Он сидел в кресле у окна, в той же тёмной футболке, с повязкой под тканью, с чуть более резкими складками у рта и с глазами человека, который всю ночь слушал дом, двор, охрану, моё дыхание, кошачьи передвижения, собственную боль и, возможно, шорохи прошлого. На нём была усталость, но не сонливость. Усталость у него вообще была не человеческая, не расслабляющая, а хищная: как у волка, который долго идёт по следу и становится только опаснее от того, что не отдыхал.

– Что это?
– спросила я хрипло.

Голос оказался после сна чужим, сухим, ниже обычного. Очень хотелось, чтобы Громов ответил: «Ничего важного, просто старые чернила, ложитесь дальше, Елизавета Андреевна, сегодня никаких кровавых загадок по расписанию нет». Но я уже слишком хорошо знала этот жанр собственной жизни. Если на последней странице книги, которую кто-то вскрывал в моей квартире, проступает фраза с моим детским прозвищем и прозвищем Громова, это не милое совпадение. Это приглашение в подвал с табличкой «разумным людям не входить».

– Сообщение, - сказал он.

– Спасибо. Сразу стало понятно. Я думала, это рецепт сырников.

Он посмотрел на меня поверх книги.

– Ты проснулась злой.

– А как ещё должна проснуться женщина, которая заснула в чужом доме под охраной, после морока с мёртвыми детьми, а утром обнаружила, что её отец, возможно, оставил ей послание в стиле «если ты это читаешь, значит, всё стало ещё хуже»?

– Живой.

– Что?

– Злой - значит живой.

– Вы вчера уже говорили что-то похожее.

– Не изменил мнение.

Я откинула одеяло. Холодный пол мгновенно отрезвил лучше любых капель Савельева. Голова болела глухо, как после плохого алкоголя, хотя единственным напитком ночи были мерзкие успокоительные с привкусом земли и смерти. Барсик прыгнул на подоконник и начал умываться с таким видом, будто всё происходящее ниже его достоинства. Я поправила кофту, пригладила волосы, что было бесполезно, и подошла к Громову. Браслет на руке мягко светился белым. Связь спокойна. Прекрасно. Даже древний контур с утра чувствовал себя лучше меня.