Чтение онлайн

– Покажите.

Он протянул книгу, но не выпустил сразу.

– Не трогай страницу пальцами.

– Почему?

– Чернила могут реагировать на тепло.

– А вы как держали?

– За край.

– Конечно. У вас, видимо, отдельный курс был: «Как обращаться с тайными сообщениями пропавших отцов до завтрака».

– Примерно.

Я взяла книгу осторожно, за обложку, и села на край кровати, чтобы не уронить. Последняя страница, ещё вчера пустая, теперь была исписана тонкими неровными строками. Не полностью. Только несколько фраз. Буквы казались не написанными чернилами, а проступившими изнутри бумаги, словно книга долго хранила их под кожей и наконец решила показать. Почерк был отцовский. Я узнала его сразу. Это было самое страшное. Можно сомневаться в смысле, в происхождении, в том, жив ли человек, оставивший послание, но почерк ударил без всяких «возможно». Те же вытянутые буквы, тот же резкий наклон, та же привычка соединять «л» и «и» так, что учительница в школе однажды сказала: «У вашего папы почерк врача, который пошёл в разведчики». Я тогда смеялась. Сейчас нет.

Ниже первой строки было ещё:

Не верь тому, кто придёт с моим ключом. Ключ больше не у меня. Если пластина исчезла, ищи не пластину, а то, что она открывала. Первый замок - кровь. Второй - память. Третий - зверь. Не позволяй Грому выбирать вместо тебя. Не позволяй Бюро выбирать за тебя.

Я прочитала один раз. Потом второй. На третий буквы начали плыть.

– Это он, - сказала я.

Громов молчал.

– Это точно он. Почерк его.

– Я знаю.

– Вы видели его почерк?

– Да.

– В документах?

– И в записках.

Почему-то слово «записки» кольнуло. Как будто у отца была отдельная жизнь, где он писал записки Громову, встречался с ним, занимался опасными делами, говорил обо мне, а дома просто исчезал в командировках и забывал купить хлеб. Неприятная ревность к прошлому, в котором меня не было. И к человеку напротив, который теперь знал об отце то, чего не знала я.

– Когда это появилось?
– спросила я.

– Перед рассветом.

– И вы не разбудили меня?

– Ты спала.

– Роман.

– Елизавета Андреевна.

– Не умничайте.

– Ты впервые за ночь спала спокойно.

– И что? Секретное послание отца могло подождать, пока я высплюсь?

– Оно подождало десять лет. Ещё час выдержало.

Я открыла рот. Закрыла. Ненавижу, когда аргументы против меня настолько сильные, что даже мой язык не сразу находит лазейку.

– Ладно. Но в следующий раз, когда в моей жизни будет появляться письмо из прошлого, будите сразу.

– Хорошо.

– Просто так согласились?

– Да.

– Подозрительно.

– Учусь.

Я уставилась на фразу «первый замок - кровь». Было в ней что-то неприятно физическое. Не метафора даже. После вчерашнего я вообще перестала верить в красивые метафоры. Если написано «кровь», значит, где-то обязательно понадобится кровь. Желательно моя, потому что у этой истории, судя по всему, сложились со мной токсичные отношения.

– Первый замок уже открыт, - сказала я.
– Это из-за печати в изоляторе?

– Скорее всего.

– То есть моя кровь открыла первый замок.

– Да.

– А что за замок?

– Не знаю.

– Очень бодрит.

– Если пластина была ключом, она могла быть только указателем. Твоя кровь активировала скрытое сообщение в книге. Значит, книга была частью системы. Пластина, возможно, открывает вторую часть.

– Но пластину забрали.

– Да.

– И её забрали люди, которые уже знают, что первый замок открыт.

– Да.

– А второй замок - память.

Я произнесла это и сразу вспомнила вещество стирания памяти из аннотации к миру, старые разговоры Громова о ложных связях, лабораторию, детей, отца. Память в этой истории была не просто воспоминанием. Её можно было стирать, запирать, подделывать, прятать в книгах и, возможно, использовать как замок.

Громов чуть наклонился вперёд.

– Твой сон.

– Что сон?

– Отец сказал: не открывай ему дверь.

– И?

– Может быть вторым замком.

– Память?

– Да. Сон мог быть не просто сном. Возможно, книга открыла доступ к фрагменту, который он оставил в тебе.

Я медленно подняла глаза.

– В мне?

– В твоей памяти.

– Я не сейф.

– Для него, возможно, была.

Это было сказано без жестокости, но ударило всё равно. Я встала, подошла к окну, скрестила руки и посмотрела во двор. Утро было серым, влажным. В старом дворе стояли машины сопровождения, двое людей в гражданском курили у ворот, стараясь не выглядеть охраной, хотя получалось примерно как у медведей, которые надели очки и заявили, что они бухгалтеры. За стеной двора виднелись кирпичные корпуса промзоны и кусок мутного неба. Никакой нормальной жизни. Никакой моей кухни, кофейной чашки, ворчащего телефона, сообщений Дины. Только старый дом, связанный объект в кресле и мысль, что отец мог использовать мою память как тайник.

– Я хочу его ненавидеть, - сказала я тихо.

Громов не ответил сразу. Хорошо. Если бы он начал утешать, я бы, наверное, швырнула в него книгой, а потом жалела бы из-за редкости источника.

– Имеешь право, - сказал он.

– Он мог оставить мне письмо. Нормальное письмо. Маме. Мне. Кому угодно. Он мог объяснить. Хотя бы намекнуть. А вместо этого он спрятал пластину в книге, сообщение - на странице, возможно, что-то - в моей памяти. Как будто я не дочь, а многофакторная авторизация.

– Он пытался защитить тебя.

– Не надо.

Громов замолчал.

– Не надо говорить за него. Не надо делать его благородным, потому что он был вашим союзником. Может, он правда защищал. А может, просто решил, что раз я ребёнок, со мной можно не считаться. Все, кажется, очень любят решать за меня. Бюро решило, куда меня отправить. Контур решил, с кем меня связать. Вы решили, что мне опасно. Отец решил, что я буду тайником. Прекрасная компания.

– Я не решил, что тебе опасно.

– Решили.

– Я увидел.

– И сразу начали командовать.

– Да.

– Вот видите.

Он встал. Медленно, но всё равно встал. Я сразу заметила. Конечно, заметила. Ненавижу, что уже замечаю, как он двигается после ранения, где придерживает плечо, где делает вид, что не придерживает.

– Сядьте, - сказала я.

Он остановился. Посмотрел на меня.

– Ты злишься на отца, а командуешь мной.

– Удобная переадресация.

– Заметил.

– Сядьте. Это не забота, это пункт правил.