Чтение онлайн

– Сон, - сказал он вместо меня.

– Реакция контура была сильная, - произнёс Орлов, опуская оружие.
– Браслет подал тревогу.

– Я закричала?
– спросила я хрипло.

– Да, - сказал Громов.

– Громко?

– Достаточно.

– Отлично.

Я закрыла лицо руками. Хотелось провалиться. Не в сон - куда-нибудь глубже, где нет свидетелей моего позора. Но тело всё ещё трясло, и позор пока проигрывал страху.

– Что снилось?
– спросил Громов.

Я убрала руки.

– Вы теперь и сны хотите контролировать?

– Нет. Но если там было что-то связанное с ключом…

– Это был сон.

– Иногда связь цепляет не только твоё.

Я замерла.

Орлов тоже напрягся.

– Что это значит?
– спросила я.

Громов посмотрел на браслет.

– Если рядом сильный контур и свежая кровь, сон может быть не просто сном. Обрывок памяти, след, чужое сообщение. Особенно если тебя уже пытались считать.

Мне стало холодно.

– Вы издеваетесь.

– Нет.

– Даже спать нельзя нормально?

– Сегодня - нет.

– Завтра можно?

– Посмотрим.

– Я убью это слово.

Орлов убрал оружие окончательно.

– Мне вызвать медика?

– Нет, - сказала я.

– Да, - сказал Громов.

– Нет!

– У тебя тремор.

– У меня жизнь развалилась. Это не тремор, это логичная реакция организма.

– Савельева, - сказал Громов Орлову.

– Не смейте!

Орлов посмотрел на меня, потом на Громова, потом снова на меня. На лице у него явно читалась служебная трагедия человека, который должен выбрать между истеричной гарантшей и альфой с красным уровнем риска. Он выбрал выживание.

– Позову Савельева, - сказал он.

– Предатель.

– Извините.

Орлов ушёл, охранник остался в коридоре. Громов не сел на кровать. Не приблизился. Просто стоял рядом, но уже не касался. Я оценила это сквозь злость. Ненавижу, что оценила.

– Я сказала вам не входить без стука, - произнесла я, когда дыхание чуть выровнялось.

– Ты кричала.

– Могли постучать в процессе спасения.

– Стучал. Ты не слышала.

– Правда?

– Да.

– А потом вошли?

– Да.

– По правилам?

– По твоим.

Я прикусила губу. Ладно. Формально он был прав. Ненавижу, когда он прав. Это становится дурной привычкой.

– Мне снился отец, - сказала я после паузы.

Громов изменился. Почти незаметно, но я уже умела замечать.

– Что он сказал?

– «Не открывай ему дверь, Лиса».

– Кому ему?

– Не знаю. Он стоял у меня дома. У стола. С синей книгой. Достал пластину. Потом… - Я сглотнула.
– Потом пластина стала детской рукой.

Громов молчал.

– Это просто сон, да?
– спросила я, хотя уже понимала, что нет. Потому что если в твоей жизни появляется фраза «свидетель крови», простые сны, видимо, аннулируются.

– «Лиса» - он так тебя называл?

– Иногда. Когда был в хорошем настроении.

– Я не знал.

– Что?

– Этого. Он при мне сказал «дочь», не называл имя. Не говорил «Лиса».

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

– Значит, это моя память.

– Или сообщение, которое использует твою память, чтобы ты поверила.

– Оптимистично.

– Честно.

– С зубами, да, помню.

Савельев вошёл через минуту, уже в мятой рубашке, с чемоданчиком и лицом человека, которого подняли слишком рано после слишком длинного дня. Он смерил взглядом меня, Громова, браслет, Барсика и сказал:

– Я начинаю подозревать, что вы все не хотите дожить до утра спокойно из принципа.

– Это был сон, - сказала я.

– У молодых женщин после магического стресса, попытки похищения, связи с оборотнем и нападения кровяного морока сны, знаете ли, иногда случаются.

– Спасибо. Наконец-то нормальный человек.

– Но с учётом того, что браслет дал всплеск и Громов влетел сюда быстрее, чем я успел проснуться, сон может быть не просто сном.

– Я вас разлюбила.

– Я переживу.

Он проверил мой пульс, зрачки, браслет, задал несколько вопросов о сне, потом дал мне капли. Я понюхала и отодвинула.

– Нет.

– Да.

– Это как у него?

– Слабее.

– Оно пахнет землёй и смертью.

– Всё эффективное пахнет либо землёй, либо смертью, либо спиртом. Пейте.

Я посмотрела на Громова.

– Не смейте ничего говорить.

– Пей.

– Я сказала…

– Это не приказ. Совет.

– Ваши советы звучат одинаково с приказами.

– Привычка.

Я выпила. Гадость оказалась горькой, но не такой убийственной, как лекарство Громова. Савельев удовлетворённо кивнул, записал что-то, потом повернулся к Громову.

– А вы почему без повязочной проверки?

– У неё был приступ.

– У неё был сон. У вас серебряная рана. Садитесь.

– В её комнате?

– Мне всё равно, где. Хоть на люстре, если удержитесь.

Я неожиданно рассмеялась. Нервно, но уже не истерично. Громов бросил на меня короткий взгляд и, кажется, понял, что спорить сейчас действительно бессмысленно. Сел в кресло у окна. Савельев проверил его плечо прямо там, при мне. Я сначала хотела отвернуться, но не стала. Не из любопытства. Из упрямства. Если связь всё равно делает часть чужой боли моей, я хотя бы буду знать, как она выглядит.

Рана уже не дымилась. Но выглядела плохо. Чёрная кромка, красная воспалённая кожа, следы выжженного серебра. Савельев обработал её снова, Громов молчал. Только пальцы на подлокотнике сжались. Я заметила. Он заметил, что я заметила. И мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

– Ночь будет весёлая, - сказал Савельев, заканчивая.
– Рекомендую обоим спать. Да, я понимаю, что рекомендация фантастическая. Но попробуйте хотя бы лежать горизонтально и не умирать.

– Это можно внести в акт, - пробормотал Павел Игоревич из коридора.

Я чуть не подпрыгнула.

– Вы что здесь делаете?!

Он выглянул из-за Орлова с планшетом.

– Браслет подал тревогу. Я должен фиксировать инциденты.

– Даже ночью?

– Особенно ночью.

– Павел Игоревич, у вас личная жизнь есть?